Юрий Мори – Карусель сансары (страница 25)

Антон обломал ненужный черенок, бросил под ноги, вытер грушу о штанину и с наслаждением впился в мякоть зубами. Ни-че-го. Показалось, что он прокусил налитый водой пластиковый пакет, туго перетянутый и раскрашенный досужим шутником под грушу. Даже сок брызнул во все стороны, пачкая руки, лицо и футболку, но толку-то…

– Твою ж мать, – тихо сказал Мякиш и выбросил в темноту муляж, вытираясь от сока. – Твою же, груша, мать… Как мне это всё надоело!

Когда он зашёл на кухню, часы с кукушкой на стене деловито квакнули один раз. Час ночи? Вот это он погулял с утра. Под потолком тускло светилась единственная, но электрическая лампочка, удивив привыкшего к местной экономии парня. И сама Десима Павловна ещё не спала; скрипнула дверь, бабушка выглянула из своей половины на кухню и улыбнулась:

– Кушать будешь, Тошка?

– Я здесь ничем не наемся, верно же? Я даже вкуса не чувствую.

Она поправила сбившийся цветастый платочек на голове, затолкала крючковатым пальцем под него выбившуюся седую прядь.

– Неприятно? Могу тебя понять. Раз ужинать не станешь, пошли посидим у меня. Поговоришь со мной, старой, всё легче станет.

– Кому легче? – устало спросил он. – Тебе или мне?

– А это как повезёт! – внезапно развеселилась бабушка. – Пойдём, лишним не будет.

Из-под ног у неё медленно, с чувством собственного достоинства, выбрался сиреневый кот, покрытый чешуёй, равнодушно глянул на Мякиша и сел на задницу, оттопырив переливающийся искрами хвост. Поднял заднюю лапу и начал вылизываться, ворча и потрескивая языком.

Антон вдруг понял, где он видел слишком яркие цвета, где встречал столько же невероятных зверей, как бабушкин питомец. На древних индуистских картинах, росписи храмов, авторы которых словно всю жизнь не соскакивали с ЛСД. Теперь и он сам провалился в нечто подобное. Остаётся надеяться, что не навсегда. Иначе он умрёт от голода, окружённый пищей, или просто спятит, а это отдаёт уже не индийскими, а более привычными ближневосточными сказаниями.

– Договорились, – ответил наконец Мякиш и пошёл за бабушкой, переступив через недовольно фыркнувшего кота.

5

Бабушкину половину Мякиш помнил с детства: пара полированных шкафов в разных углах – один с книгами, второй с посудой. Ковёр на стене, под ним диван, напротив овальный стол, который по праздникам выносили на кухню и раздвигали, тумба с телевизором в углу у окна. И ковровая дорожка от порога до порога, дальше – спальня. Небогато, небедно, как у всех.

Однако, место, куда он смело вошёл, было чем угодно, но не…

Больше всего это напоминало пещеру, настолько огромную, что потолка у неё не просматривалось, а стены – кажется, там всё-таки были стены – терялись вдали. Центральное место здесь занимало гигантское, сердито жужжащее веретено в десяток этажей высотой. На него наматывались разноцветные нити, толщиной от еле заметной паутины до канатов в руку толщиной. Одновременно они же и разматывались, уходя в стороны, теряясь в тех самых только предполагаемых стенах.

Свет проникал неведомо откуда, источников его не было видно.

Сложное сочетание нитей, верёвок, бечёвок, шнуров и канатов образовывало невыносимо запутанный трёхмерный узор, который, при всём при этом, не являлся статичным – он двигался, жил, менялся каждое мгновение. Некоторые нити рвались, иные сматывались до конца, их заменяли новые, иногда похожие по цвету и толщине, иногда разительно отличающиеся. Пахло нагретым металлом, тканями, влажной землёй, чем-то остро химическим и – при этом – неуловимым цветочным ароматом.

– Красиво? – спросила Десима Павловна. Она неведомым способом уже обогнала Мякиша и сидела в сторонке в удобном на вид кресле, завернувшись в толстый клетчатый плед. Кот уже устроился у неё под ногами, словно немалых размеров сиреневая подушка. Бабушка осторожно поставила на него ступни, будто греясь. Хотя, кто знает, может быть, так и было.

– Э-э-э, – выдавил Антон, сражённый зрелищем. Всё это изобилие нитей и верёвок не миновало и дверь, откуда они вошли, но каким-то чудом не задевало ни его самого, ни кресло бабушки. Он обернулся: никакого выхода на кухню больше и не существовало, стена отдалилась и потерялась под сплетением и шевелением нитей. – А мы где?!

– Я же сказала: у меня в комнате. – Бабушка поймала сухими скрюченными пальцами одну из нитей, теперь та текла у неё по ладони, меняя цвет с серого на красновато-коричневый. – Раз от ужина ты отказался, я решила устроить тебе небольшую экскурсию. Не сильная в терминах, поэтому про саму комнату лучше не спрашивай. Вон веретено, это верёвки, но и сам видишь. А зачем и почему – тут я тебе ничего не объясню.

Нить у неё в руке с лёгким хлопком порвалась, один конец шустро намотало на себя веретено, второй растворился в воздухе где-то на пути к стене.

– Ба… Десима Павловна, а где я вообще? Вы-то точно знаете!

– Как – где? Здесь, – заметно удивилась старушка. – Или у тебя склероз и потеря ориентации в пространстве? Ты в Руздале, ты в юности, ты у меня в комнате.

– Хоть вы скажите: я умер? – уточнил Мякиш. Одна из нитей моталась прямо у него над плечом, изредка чуть провисая и норовя задеть. От этого он горбился нервно приседал: едва заметно, но всё же.

– Смерти нет, – поджав губы, откликнулась бабушка. – Что бы там ни говорили сестрицы, нет её! Жизнь вечна и только меняет формы.

Она ухватила рукой сразу пучок нитей, став похожа на Зевса-громовержца с охапкой молний в сжатом кулаке.

– Ничего не понимаю… – растерялся Мякиш. – И ничего толком не помню. Детство только. И поезд. И… всё. Наверное, это всё-таки смерть.

– Думай как хочешь, – Десима Павловна откинулась на спинку кресла, не отпуская нити. Наоборот, подняла вторую руку и ухватила ещё пучок. Или Антону показалось, или веретено и в самом деле начало после этого крутиться немного быстрее, сердитое жужжание стало глуше, басовитее, чем-то напоминая интонации лектора в том театре.

– Я думаю, что умер. Что меня убили там в поезде, на выходе в Насыпной. И дальше я – или душа, как правильнее? – начала скитаться по этому странному месту. Где интернат. Где груши эти ваши без вкуса, где Маша – не Маша, а какой-то ужас. Где развалины там, под холмом.

– Вот у тебя каша в голове, – неодобрительно глянула на него бабушка поверх очков. – Сумбур и отсутствие житейской логики. Дались тебе эти груши… Зайди с другой стороны: ты ударился головой и сейчас лежишь без сознания в реанимации. Капельницы, хмурые врачи, равнодушные медсёстры. А телефон у тебя спёрли при оказании первой помощи, ещё на улице добрые люди, так что опознать тебя и вызвать родных не выходит. Вариант? Вариант… Можно ещё смешнее, – она отпустила пучок нитей, зажатый в правой руке, сложила ладонь лодочкой и на ней немедля появилась сочная мясистая груша.

Десима Павловна неожиданно крупными белыми зубами с хрустом откусила кусок, Мякиш чуть не упал от острой боли: словно клещами сжали голову.

– Вот так вот, парень. Это тоже можешь быть ты.

Слава Богу, жевать не стала. Выплюнула откушенное на пол, туда же уронила и саму грушу. Боль улеглась. Не пропала вовсе, но словно спряталась в стороне, как бывает, если спугнуть её горстью таблеток.

– Я хочу узнать точно, – несмотря ни на что, ответил Мякиш, уворачиваясь от верёвок и потирая ноющую макушку. – Я хочу вспомнить.

– А ты упрямый! – сейчас бабушка смотрела одобрительно. – Только это тебя и выручает. Упрямство и любовь, забавное сочетание.

– Какая любовь?! – снова растерялся Мякиш.

– Своя, чужая… Неважно. Ляг лицом на пол, кое-что поймёшь. И очки надень, забавно, что ты стащил их у Филата, так никто не делает. Вообще, ты всегда был вороват, Антон. Иногда это даже полезно.

Мякиш торопливо нацепил розовые очки. Ничего не изменилось, пещера с веретеном даже не изменила цвет. Потом оглянулся на Десиму Павловну, та кивнула. Он аккуратно встал на колени, потом упёрся руками в пол и лёг, вытягиваясь зачем-то в струнку. Моргнул глазами.

Сейчас Мякиш стоял возле кассы. Всё вокруг отдавало потерей массового интереса и регулярным отсутствием финансирования – так в его юности выглядел бы предбанник провинциального театра или, например, филармонии.

– Сколько билетов? – нетерпеливо уточнили из окошка. Если не складываться под прямым углом и не лезть головой в окошко, то видно только это: прибитую гвоздём металлическую тарелку для денег, край деревянной стойки и пухлые белые руки кассирши.

– Восемь.

Деньги на концерт они собирали всей компанией, а покупать пошёл он один. Невелика затея, не всеми же идти.

– По пятьдесят пять тысяч. Четыреста сорок всего.

Мякиш начал доставать из кармана мятые купюры. Множество нулей, сплошные тысячи, десятки, сотни тысяч, складывающиеся в нужную сумму. Ещё и на сигареты оставалось. Он ссыпал всё это на тарелку, пухлые руки смели их и начали пересчитывать.

А ведь да! Теперь он вспомнил это: больное воспоминание, стыдно… Кассирша обсчиталась тогда, отдав билеты и сдачу, почти столько же. Считай, подарила ребятам концерт, наказав себя недостачей. На всю зарплату.

Тогда он ушёл.

Сейчас – нет.

Столько лет вспоминал, ёжился и думал: вот если бы…

– Вы мне лишних дали, – сказал Мякиш и высыпал деньги обратно, к пухлым рукам. – Ошиблись. Заберите.

Руки замерли. Потом послышался суматошный перестук костяшек счётов. Но он уже сунул билеты в карман и развернулся, уходя.