Чьи округлости к небу воздеты,
Волны горячих грудей
И провалы прохладных пупков,
Темные впадины
Тайных пещерных влагалищ.
Страстный владыка
Нисходит ночною порой
В чудный гарем
И ласкает прекрасных наложниц
И по утрам золотым
Не росою блистает трава —
Это семя Господне,
Животворящее семя.
В колыбели ладоней
К престолу отца вознесен,
Многократно умыт
Родовою тяжелою кровью,
Этот утренний город,
Бессмертный Иерусалим,
Этот вечный ребенок,
Рожденный великой любовью.
1.1977
Яша Коган
Российским кулаком частенько троган,
Под жесткою опекою властей,
Живет у синагоги Яша Коган —
Мой друг старинный, тихий иудей.
В любой пивной ему найдется столик,
И в каждом вытрезвителе — ночлег.
Он — самый заурядный алкоголик
И самый превосходный человек.
В шестидесятых изгнанный с истфака,
Прошедший не один уже дурдом,
Живет он, как бродячая собака,
Своей хмельной судьбиною влеком.
Он грузчиком работает на складе.
Там мало получают, много пьют.
И работяги — ласковые дяди —
Его по дружбе Ваською зовут.
Июньским полднем в телогрейке прея,
Нетвердою походкою бредет.
Не принимает Яшу за еврея
Прохожий невнимательный народ.
В субботу мы стоим у синагоги,
Потом отходим выпить на часок,
И он уходит, добрый и убогий,
Колеблющийся, — словно волосок.
По улице Архипова, к Солянке
Бредет по самой кромке бытия
К своей последней неизбежной пьянке.
А к новой жизни улетаю я.
И все же нам дано одно наследство.
У трезвых сионистов на виду
Я выхожу из собственного сердца
И пьяным шагом от себя бреду.
Я сам себя навеки провожаю.
Прощай, Россия, — горькая любовь!
Я остаюсь — и я же уезжаю.
Я погибаю — и рождаюсь вновь…
Симпозиум московский по культуре,
Наверно, увеличит алию…
А Яша приложился к политуре
И пьет ее, как я уже не пью.
1976, Иерусалим
«Нелегко мне носить свое грузное тело…»
