Господи, Господи,
Бедные дети!
1974
«Руси веселие есть пити и блевати…»
Руси веселие есть пити и блевати.
Лежит мой друг в заблеванной кровати,
Мохнатый бородатый берендей,
Ассимилированный иудей.
Его мутит. Он вновь клонится к полу,
И стонет он, и требует рассолу,
Ладонь его трясется на весу —
И я рассол товарищу несу.
Вчера мы много пили. Пели песни.
А нынче — приступы асфальтовой болезни,
Печать стыда и боли на лице,
Похмельная забота о винце.
Где наша вера? Поиски? Идеи?
Пьют по-российски нынче иудеи.
Естественно: чем больше водки пьем,
Тем легче нам мириться с бытием.
Ах, родина! Ты нежно нас растила,
Обрезанные члены нам простила,
Но строго приказала: «Иудей!
Ничем не отличайся от людей!»
Гудит пивная. Друг мой лезет в драку.
Вцепился он в какого-то бродягу…
Шумит толпа. Свершается судьба.
Мой милый друг! И мы с тобой — толпа…
Домой плетемся пьяно и нелепо,
Над нами виснет пасмурное небо,
Роняя капли горьких Божьих слез…
Ты плачешь, Бог?
Ты — Ягве?
Ты — Христос?
1974
Птица-правда
Боже, что это со мною!
В сердце — ужас и восторг.
Я сейчас перед толпою
Правду из души исторг.
Воспарила, закружила
Над внимательной толпой,
Над патрульною машиной,
Над враждебною Москвой.
Крылья черные простерла
И в горячечном бреду
Птица-правда во все горло
Напророчила беду.
Ах, напрасно! Ах, напрасно!
Сумасшедший, идиот!
Я же знаю, как опасно
Правду выпустить в полет.
Далеко ли тут до краха!
Близко дальние края…
Ах, зачем сильнее страха
Гордость пьяная моя!
…К небу обративши лица,
Смотрит весь честной народ,
Как медлительная птица
В клюве жизнь мою несет.
1975
Иерусалим
Ах, эти горы!
Лежбище женщин нагих,
Пышных матрон, 
