Юрий Медведев – Вожаки комсомола (страница 41)

Отвечая на письма ребят из смоленской школы, где теперь пионерская дружина носит имя Николая Чаплина, Роза пишет, как в часы досуга Николай уделял внимание своим детям и их маленьким друзьям. «Он, как хороший педагог, умел разговаривать с детьми по-товарищески. И дети доверяли ему свои мечты. Когда он приходил домой, они спешили поделиться своими ребячьими новостями. Зимой он поощрял их катанье с крутых горок на санках, всегда помогал украшать новогоднюю елку. Летом, во время отпуска или в дни отдыха, ходил с детьми в лес, на берег реки, к морю. Он помогал им увидеть, попять красоту природы. Любил вместе с детьми собирать грибы, ягоды, учил, как отличать съедобные от несъедобных. Дети и их друзья с раннего утра ждали, чтобы пойти с ним в лес или купаться. Хорошо плавая, он и малышей учил держаться на воде…

В своих письмах домой он не забывал посылать привет детям от их «бродячего отца», который превратился в настоящего кочевника».

В письме из Хибиногорска он просит жену передать Кларочке и Борису, что он им привезет «по коллекции разных минералов, красивых камней».

Л. С. Шаумян, работавший с Чаплиным в Закавказье, позднее говорил: «Мне не раз приходилось встречаться с Серго Орджоникидзе и Кировым, и я помню, с какой любовью они говорили о Чаплине. Он прекрасно стал работать на транспорте, и Киров был очень им доволен, и это была не только их любовь к Николаю, но и паша общая любовь к нему».

В 1972 году Чаплину исполнилось бы семьдесят лет. Уйдя с комсомольской работы в 1928 году, он присутствовал на торжественном пленуме ЦК ВЛКСМ, посвященном десятилетнему юбилею комсомола, уже в качестве ветерана, вместе с другими виднейшими деятелями юношеского движения.

Каждое новое поколение решает новые исторические задачи в новых условиях и ищет для этого свои методы, свой стиль жизни и деятельности. Воспринимая опыт, традиции и достижения предшественников, отцов и дедов, наследники призваны революцией идти вперед, делать больше и лучше.

Жизнь и деятельность Николая Чаплина, верного сына ленинской партии, боевого комсомольского вожака, служит примером для комсомольских работников. Он отвечал нашему представлению о политическом руководстве ленинского типа. Он был безгранично предан делу революции, высокопринципиален и в то же время чуток, скромен, тактичен, дружелюбен к товарищам. Его дом всегда был местом дружеских встреч, горячих споров, веселых, товарищеских шуток и необидного «розыгрыша».

Запросто приходили к нему и москвичи, и приезжавшие в центр работники. Я видел у пего и представителя комсомола Казахстана Чакпака Артыкбаева, и секретаря Крымского областного комитета Бекира Умерова, секретаря Уральского обкома Игната Шаровьева и вожака ленинградских комсомольцев Георгия Иванова, секретаря ЦК комсомола Украины Семена Высочиненко и цекамольца-сибиряка Николая Кудрявцева.

Сколько новых мыслей и приятельских шуток рождалось здесь в шумных беседах! Помню, как удивило меня однажды, когда Чаплин по какому-то поводу в ходе беседы вдруг остановил свое несколько медвежье разгуливание в небольшой комнате, распрямил грудь и продекламировал строки из поэмы Блока «Двенадцать». И особенно громко подчеркнул: «Революционный держите шаг, неугомонный не дремлет враг!»

Чаплин остался молодым в нашей памяти, как и многие паши сверстники, которых нег среди живых.

Когда я совершаю увлекательные романтические путешествия к комсомольцам разных городов нашей страны, городов моей светлой комсомольской юности, я отбрасываю мысли о своей старости, о тяжелых переживаниях в прошлом.

И я ощущаю рядом Николая Чаплина, слышу громкий голос замечательного вожака советской молодежи, образ и дела которого живут в нашей памяти, в истории Ленинского комсомола.

Революционный держите шаг! Неугомонный не дремлет враг!

ГАНИ МУРАТБАЕВ

«Гани Муратбаев принадлежал к новому поколению Востока, рожденному в огне пролетарской борьбы, не знающему национальной ограниченности, свободному от проклятых националистических пережитков прошлого… Всегда и везде в трудной и сложной обстановке Туркестана он проводил в жизнь выдержанную пролетарскую линию, укрепляя союз трудящихся Туркестана с российским пролетариатом».

Если посмотреть отвесно вверх, туда, где распластались во все свинцовое небо ветви старого карагача, тогда можно представить, что вместе с деревом отделяешься от земли, от пожухлой холодной травы, отделяешься медленно, исподволь, и столь же медленно подымаешься над вечереющим Ташкентом. И вот уже летишь ты вместе с деревом по воле ветров, среди туч, рассевающих на земные нивы дождь.

Зимой здешние ветры стремятся обычно на запад. Значит, вместе с ветрами, тучами и старым карагачем можно достичь Аральского моря. А там родная сторона — рукой подать…

При мысли о родине Гани опустил голову и плотнее запахнулся в намокшую шинельку. Смеркалось. Из соседнего сада тянуло дымом кизяка. Напротив, в двухэтажном доме, скрипнула дверь, и на пороге показался грузный человек в сером. Он посмотрел на небо, постоял, поднял воротник плаща. Еще мгновенье — и он растворится в сумерках. Нужно было действовать незамедлительно. Гани отошел от дерева, перешагнул канаву, заполненную мутной водой, и спросил по-казахски:

— Скажите, пожалуйста, где находится директор педагогического училища?

Тот, в сером, молчал, по всей вероятности, разглядывал Гани. Может быть, он не понимал казахского?

— Мне бы директора, — неуверенно проговорил Гани на этот раз по-русски.

— Подойди-ка поближе, парень, — наконец услышал Гани казахскую речь. — Э-э, да ты промок до нитки. Давно здесь стоишь?

— Приехал утром часа в четыре. И прямо с вокзала сюда.

— Что же не зашел в училище? Так под карагачем и околачивался?

— Директора бы мне увидеть, — неуверенно повторил Гани.

— Дире-е-ектора, — протянул нараспев тот, в плаще. — А вот прошлую неделю в школе на Чиланзаре так и убили одного директора. И между прочим, тоже вечером. Вызвали на улицу по какому-то делу да из нагана всю обойму и всадили. Басмачи треклятые!

— А у нас комиссара зарезали. Бандиты. Прошлой весной, — тихо сказал Гани.

Грузный развел руками, потом отворил двери и произнес оттаявшим голосом:

— Заходи. Надо бы тебе обсушиться. Заодно потолкуем.

Они поднялись по лестнице на второй этаж, миновали несколько дверей с белевшими во мраке табличками и наконец оказались в просторной комнате. Спутник Гани засветил лампу с зеленым абажуром и указал глазами на вешалку:

— Раздевайся, парень. С тебя течет как из дырявого казана.

Снимая длинную, до пят, шинель, Гани разглядывал диковинное убранство комнаты. В углу возвышался большой глобус. В шкафах покоились какие-то склянки причудливых форм, банки с заспиртованными змеями, ящерицами, лягушками. На стене висела географическая карта Российской империи, вся испещренная красными флажками. Возле стола, на деревянных полках поблескивали золотым тиснением корешки книг. Гани подошел поближе и с радостью прочел знакомые имена: Пушкин, Гоголь, Салтыков-Щедрин, Достоевский, Толстой.

— Читал кого-нибудь из них?

— И Толстого читал, и Лермонтова, и других. Все книги перечел, которые были у нас в библиотеке.

— Где у нас?

— У нас в Казалинске, в высшем начальном училище, затем в городской библиотеке. Я русский язык сызмальства знаю, еще с русско-туземной школы.

— Молодец. Теперь садись поближе к столу. Давай знакомиться, книжник. Я и есть директор этого училища, Тохтыбаев моя фамилия. А ты кто?

— Муратбаев я. Гани Муратбаев. Хочу здесь учиться. Директор достал из стола желтую тетрадь, раскрыл, сделал карандашом какую-то пометку. Затем спросил:

— Сколько тебе лет, Гани?

— Полных шестнадцать.

— Стало быть, так и запишем: «Рожден в году одна тысяча девятьсот втором».

— Третьего июня, — добавил Гани.

— И это запишем… Далее. Что ты, Гани Муратбаев, мог бы рассказать о себе?

…Многое мог бы рассказать о себе Гани. Но, как большинство из тех, кто пережил тяжелое детство, он не любил вслух вспоминать прошлое.

Он родился среди песков пустыни Каракумы, за сотни верст от Казалинска. Отца своего он почти не помнил: тот умер, когда Гани едва исполнилось 4 года. Честным, справедливым, готовым помочь соседу-бедняку, защитить слабого от самоуправства сильных мира сего — таким остался в памяти народной Муратбай. О любви и уважении к нему свидетельствовал такой факт: когда в 1897 году проводились перевыборы скомпрометировавшего себя управителя Калыкбасской волости, выборщики, несмотря на запугивания местных феодалов и царских чиновников, проголосовали за Муратбая. Однако новый волостной управитель недолго пробыл на своем посту: будучи бедняком, он, естественно, старался как-то облегчить простым людям их трудную судьбу, прекословил местному начальству, так что в конце концов за свою неподкупность и непокорность угодил в тюрьму. Выйдя из тюрьмы, он ни в чем не изменился: любой обездоленный, гонимый судьбою мог найти у него приют и защиту. Об одном до конца своей долгой жизни горевал Муратбай: он так и не сумел выучить русский язык. Умирая, он завещал жене непременно определить Гани в русско-туземную школу.

Мать Гали, Батима, исполнила последнее желание Муратбая. Эта маленькая, хрупкая женщина нашла в себе силы решительно восстать против вековых законов шариата и амангерства. Ни увещевания сородичей, ни заклинания муллы — ничто не смогло заставить ее выйти замуж за кого-либо из родственников мужа. Вопреки родовым запретам она покидает аул и перебирается с нищенским скарбом в Казалинск. Чтобы не умереть с голоду, ей приходится идти в услужение к одной из жен местного купца Хусаинова. От зари до зари склонялась она над чаном с чужим бельем, выбивала чужие ковры. А ночами, при тусклом свете сального огарка, Батима занималась рукоделием, шила платья, шаровары, камзолы — была мать Гани на все руки мастерицей…