Юрий Маслов – Искатель, 1999 №6 (страница 17)
— Огурец.
— Кафе, болван! Кафе в Центральном Доме литераторов. А проще — Яма. Поехали!
Через двадцать минут Яша убедился, что кафе для господ писателей полностью оправдывает данное ему прозвище, ибо ютилось оно в глубоком подвале и действительно не имело ни окон, ни дверей. Впрочем, двери как таковые имелись, даже две, но одна была наглухо заколочена — за ней находились бильярдная и туалет, а второй мог воспользоваться только трезвый человек — пьяному одолеть двадцать три крутые мраморные ступени было не под силу. Поэт Анатолий Передреев, выбравшись однажды на свободу, сказал: «И нет выхода у входа, а если выход — входа нет. — И подумав, добавил: — Яма!» С тех пор и пошло гулять среди писательской братии это емкое купринское словечко. «В яму?» — «В яму». И шли в Яму. И было там всегда шумно, накурено и до безобразия весело.
Глеб Михайлович и Федор заняли угловой столик, взяли в буфете минералки, бутерброды с докторской колбасой, пирожки с капустой (водкой они затарились по дороге), приняли дозу — четверть стакана, — и между ними сразу же завязался оживленный разговор.
Яша заказал пельмени, две чашечки черного кофе и бутылку боржоми. Осмотрелся. За соседними от нужной ему компании столиками сидела юная парочка, громко спорящая о великом — влиянии Фрейда на Набокова — и мрачный, разочарованный в жизни пожилой еврей. Яша, подумав, подсел к еврею — и пользы больше, и шума меньше.
— Разрешите?
— Вообще-то ко мне должны подойти…
— Я ненадолго.
Еврей вздохнул, изобразив усталую безнадежность, и жестом предложил занять место напротив.
— Спасибо, — сказал Яша. — Может быть, по соточке?
— Не возражаю.
Яша достал из кейса, в который у него была вмонтирована подслушивающая аппаратура, бутылку «Столичной» и, следуя примеру Глеба Михайловича, наполнил стаканы ровно на одну четверть.
— За знакомство!
— Гелий Артамонов, — представился еврей.
— Янис Колбергс.
Они выпили. Гелий — водку, Яша, поменяв стаканы, — боржоми.
— Лицо знакомо, а вижу вас впервые, — закусив пирожком, сказал Гелий. — Как так?
— Рожа у меня стандартная, — улыбнулся Яша. — К тому же чертовски похож на актера Сбруева, поэтому у моих собутыльников вечно возникает один и тот же вопрос: «А где, брат, мы с тобой виделись?»
Гелий улыбнулся, обнажив широкие, прокуренные до желтизны зубы.
— Вы латыш?
— Наполовину.
— Я тоже наполовину. Давно из Риги?
— Третьего дня.
— Ну и как там? Притесняют наших?
— Наполовину.
— Это как?
— Представьте картинку… Сидят в скверике два еврея. Один спрашивает: «Фима, о чем думаете?» — «Задумаешься, — отвечает Фима. — Всю жизнь был евреем, а теперь — русскоязычное население».
— Прекрасно, — расхохотался Гелий. — За это надо выпить.
— Не возражаю. — Яша плеснул в стаканы по дозе. — Над чем сейчас работаете?
— Я? — вытаращил глаза Гелий. — Я, дорогой мой, забыл даже как чернила пахнут.
— Аллергия на действительность?
— Да нет… — Гелий задумался. — Есть выражение: на поле битвы о войне не пишут. Необходимо время, чтобы осмыслить и дать точную оценку произошедшему. Поэтому…
Договорить он не успел: Глеб Михайлович с такой силой грохнул кулаком по столу, что все, находившиеся в Яме невольно вздрогнули.
— Теплов, какие проблемы? — спросил Гелий.
— Здравствуй, Артамон! — воскликнул Глеб Михайлович, моментально успокоившись. — Ты давно здесь?
— Сутра.
— Перебирайся к нам.
— У меня гость.
— И гостя захвати.
Гелий перевел взгляд на Яшу.
— Рискнем?
— А почему бы нет.
Гелий и Яша быстро перебазировались. Теплов налил всем по дозе, первым выпил и продолжил прерванную тему.
— Ты понимаешь, — сказал он, обращаясь к Гелию, — этот болван, — гневный взгляд на Федора, — решил журфак разменять на Литинститут. Бред? По-моему, полный!
Гелий откинул голову и принялся сосредоточенно изучать Федора.
— Это так? — спросил он, наконец.
— Так, — огладив бородку, ответил Федор. — У меня две книги…
— Вот поэтому тебя и не примут, — хмыкнуд Гелий. — Ты, дорогой мой, даже творческий конкурс не пройдешь.
В глазах Федора вспыхнули волчьи огоньки.
— Шутить изволите?
— И не думаю. Ты, Федор, сложившийся писатель, у тебя уже выработался свой стиль, манера письма…
— Это плохо?
— Это хорошо. Но переучить тебя, к сожалению, уже невозможно — публицист он и есть публицист.
— Вы меня не поняли, — встрепенулся Федор. — Я — поэт!
— Это меняет дело, — сказал Гелий, придвигая к себе стакан. — Почитай что-нибудь.
Федор кивнул, принял дозу, и лицо его приняло сосредоточенно-торжественное выражение.