Юрий Маслов – Искатель, 1998 №1 (страница 46)
— А чего приперся?
— Я же сказал: должок отдать. Жизнь тебе, дураку, спасти!
— От кого?
— От кары небесной.
Тойота аккуратно стряхнул пепел в пепельницу.
— У тебя осталась минута.
— Пятьдесят пять секунд, — ответил Климов, взглянув на часы. — Давай помолчим.
— Ты меня за этим сюда и пригласил? — обеспокоенно спросил Тойота.
— А чего зря трепаться, мы с тобой без слов понимаем друг друга.
— Умных людей любишь?
— Обожаю. — Климов щелкнул средним пальцем по циферблату, вздохнул и перекрестился. — Да простит меня Бог!
— Ты что, верующий?
Ответить Климов не успел. Черноту ночи взрезала ослепительная красно-белая вспышка, небо раскололось, и Тойота, словно в страшном, кошмарном сне, увидел, что крыша ресторана, в котором он только что сидел, медленно приподнялась, рассыпалась на части — балки, кирпичи, стальные перекрытия, и осела, подняв такой грохот, что он от ужаса закрыл глаза.
Точно такой же ужас испытали и охранники Тойоты во главе с дядькой Черномором, а когда очухались, то было поздно: руки в наручниках, сидят в машинах.
— Поехали! — скомандовал Волынский. Он нырнул в «жигуль» Климова, на заднее сиденье, и упер ствол пистолета в спинку кресла, на котором сидел Тойота. — Дернешься — пристрелю!
Бархатный сезон… Так называют на юге последние дни лета и начинающейся осени. Солнце уже светит не очень — не сгоришь, но лучи его, теплые и мягкие, как руки женщины, действуют разлагающе — впадаешь в дремоту, тянет в сон.
Заснул под шелест волн и Скоков. Вернее, даже не заснул, а впал в блаженство, ибо впервые за много месяцев напряженной работы почувствовал себя абсолютно свободным человеком — созерцателем, у которого все проблемы решены, а если и не решены, то отодвинуты на неопределенное время.
— Семен Тимофеевич!
Скоков поднял отяжелевшую от солнца голову, посмотрел на Яшу Колберга, только что вынырнувшего из глубин моря, и, проследив за его взглядом, увидел приближающегося к ним нетвердым шагом Гришу Блонского, который здесь, в Дагомысе, возглавлял сборную команду Москвы по карточным играм. Сегодня состоялась заключительная встреча. Москвичи дали бой петербуржцам и, судя по радостной физиономии Блонского и по плетеной корзинке в его руках, доверху набитой фруктами и шампанским, этот бой выиграли. Они и должны были выиграть: вся партия колод, заказанная Блонским в типографии, была заряжена и через Роспечать отправлена в нужные города и регионы. Скоков об этом знал, но… закрыл глаза. А что можно сделать, если за стол садятся два мошенника? Осуждать их так же глупо, как, например… Остапа Бендера, решившего поиметь подпольного миллионера Корейко.
— Ну что? — спросил Скоков, приподнимаясь. — «Рука бойцов колоть устала»?
Блонский бросил на песок корзинку и оглушительно расхохотался.
— Это был расстрел питерских рабочих!
— Силой, значит, взял…
— Умом, Семен Тимофеевич! — усмехнулся Блонский, открывая шампанское и безмятежным взглядом окидывая горизонт. — Один известный американский катала сказал: «У девяноста девяти процентов населения земного шара однажды в жизни вдруг появляется буйное желание сыграть. Наша задача оказаться в этот момент рядом и предоставить им возможность проиграть свои деньги». Ваше здоровье, господа сыщики!
— Спасибо.
Они выпили, и Скоков, подумав, сказал:
— И все-таки я желаю тебе найти более достойное применение своим способностям.
— Утоплюсь! — Блонский быстро разделся и с размаху бросился в теплые волны Черного моря.
ЭПИЛОГ
ЗАМЕТКИ О СОЛЯРИСЕ
Разбирая старые архивы, мы обнаружили не публиковавшиеся ранее заметки известного ученого, принимавшего одно время участие в исследованиях Соляриса. Наиболее любопытные фрагменты этих заметок предлагаются вашему вниманию.
«Когда я открыл глаза, меня ждал сюрприз — в кресле, напротив моей кровати, сидел Юсуф Вольдемарович Хреньковский — директор института соляристики на Земле. Он был одет в темную тройку, а на коленях держал неизменный «дипломат». Подумав, что проснуться мне так и не удалось и такой сон явно не к добру, я все же решил воспользоваться им для сведения счетов и спросил:
— Ну, что, старая сволочь, зануда, карьерист проклятый, опять гундосить об отчетности начнешь? — Я всегда был убежден, что именно из-за бесталанности Хреньковского соляристика сейчас пребывает в загоне. Ничто, кроме правильно оформленных бумажек и сходящихся в отчетах цифр, его никогда не интересовало и не интересует до сих пор.
— Что, бюрократище, вылупился?! — рявкнул я, пользуясь своей безнаказанностью — сон есть сон, это мое личное дело.
Юсуф Вольдемарович промолчал. Я пошарил на ночном столике — всегда выкладываю туда зажигалку и сигареты — нащупал зажигалку и запустил в Хреньковского. Чуть наклонив голову, он избежал удара, зажигалка звонко щелкнула по пластику стены.
— Заспались вы что-то, Горлов, рабочий день уже полчаса как начался, — произнес Юсуф Вольдемарович, поднося руку с часами к лицу.
Звук от зажигалки вышел очень натуральным, да и голос Хреньковского был отчетливо-противный, совсем как наяву. Обстановка каюты для сна тоже выглядела слишком уж реальной. Особенно корзинка для мусора, в которую аккуратно были сложены таблички с надписями: «Помни о технике безопасности!», «Не курить!», «Порядок на рабочем месте — залог успеха!» и другие. Ими в изобилии снабжены все комнаты на Станциях и существует добрая традиция к прилету нового человека освобождать предназначенную ему каюту от подобных отрыжек дизайна.
— Так и будете лежать? Что вы на меня, как на привидение, уставились? — глаза Хреньковского из-за толстых линз зло блеснули.
Я ущипнул себя за руку, закрыл и открыл глаза: Хреньковский не исчезал. Неужели не сон? Я прикинул, как он мог здесь оказаться одновременно со мной, выходило — никак. Единственный звездолет, шедший в этом направлении — «Прометей», летевший к Альфе Водолея — тот, на котором я прибыл сюда. Пробыл я на нем шестнадцать месяцев и не мог не знать, что рядом со мной летит директор института соляристики. Да и нечего ему здесь делать!..
Юсуф Вольдемарович начал тихонько насвистывать «Марш тореадора», и я понял, что надо вставать. Все еще не вполне соображая, сон это или явь, я захватил комбинезон и поплелся в ванную комнату. Вид, должно быть, у меня был неважный, потому что Хреньковский, сверля мне спину тяжелым взглядом, хмуро произнес:
— Вот уж не думал, Горлов, что вы злоупотребляете алкоголем! И как это вам вчера удалось так… э-э-эээ… набраться? В руководителей своих зажигалками с похмелья бросаетесь, а дальше что будет? — Он поднял зажигалку и несколько раз бесцельно щелкнул ею, глядя на голубоватый язычок пламени.
Я мог хорошо видеть его отражение в зеркале и удивился, что обычно самоуверенный Хреньковский выглядел на этот раз растерянным и смущенным, словно человек, открывший рот, дабы сказать что-то важное, и забывший, чем же он хотел осчастливить мир. Тут-то мне и вспомнился разговор с Галиным и его глухие намеки на незваных гостей. Неужели он знал о Хреньковском и не сказал мне? Ну и змей! Хотя нет, тогда бы Станция была вылизана, кругом сновали бы автоматы-уборщики. Однако, вчера, разыскивая после прибытия Галина, а затем свою комнату, я не встретил ни одного. Вероятно, их демонтировали, чтобы не мешали. Залы и коридоры были завалены аппаратурой, некоторые приборы стояли без кожухов, пахло какой-то химией и горелой изоляцией — словом, на Станции царила атмосфера, необходимая для нормальной работы и в результате этой самой работы возникающая. Меня всегда поражало, что перед любой проверкой или комиссией поднимается невероятная, прямо-таки нездоровая какая-то суета, нужное оборудование и приборы рассовываются по дальним углам и наводится марафет, приличествующий разве что кладбищу или музею. Будь я проверяющим, гнал бы при виде таких рабочих комнат хозяев их в три шеи — нечего лентяев прикармливать!
Стало быть, говорил Галин о чем-то другом… Я наскоро обтерся полотенцем и, выглядывая из ванной комнаты, поинтересовался:
— А что, Юсуф Вольдемарович, может соорудить чего-нибудь покушать?