Юрий Маслов – Искатель, 1998 №1 (страница 18)
— Очень милый разговорчик, — сказал Климов, дослушав новый виток порнографии. — Переписать дашь?
— Я тебе оригинал подарю. — Ягунин перемотал кассету, спрятал в карман, сказал с улыбкой: — Держать такой документ в номере опасно. На аэродроме отдам, перед твоим вылетом в Москву. Хоп?
— Хоп! — Климов покинул машину и подумал, что Денисов и Ягунин вполне оправдывают свою вторую зарплату.
Тойота сдержал слово: все было, как на Канарах — тихий, уединенный уголок, водные лыжи, подводная охота, шашлык, жареная кефаль, сухое вино, холодное пиво, веселые гости, красивые девушки, которые купались и загорали без лифчиков, демонстрируя мужчинам свои изумительные груди и одновременно доказывая старую, как мир, истину: ничего прекраснее, чем человеческое тело, Бог еще не создал.
Марина и Таня моментально последовали их примеру, и Климов, как ни странно, воспринял это совершенно спокойно, не испытывая никаких сексуальных влечений, более того, ему даже было приятно, что женщины доверяют ему и надеются на его защиту, в общем, он чувствовал себя морским львом, охраняющим свое стадо.
Вдоволь наплававшись, подстрелив с десяток кефалий, Климов вышел на берег, стянул ласты и со стоном блаженства рухнул на горячую от полуденного солнца гальку.
— Хорошо? — спросил Тойота. Он сидел в шезлонге под тентом и пил пиво.
— Не то слово, Вячеслав Иванович, — рай! А мы… — Климов сплюнул, повернулся на бок и посмотрел на море, туда, где в бело-голубом мареве мчалась вслед за катером на водных лыжах Татьяна.
— А мы охотимся друг на друга, как в первобытные времена, воюем, убиваем, сажаем в тюрьмы… Ты это хотел сказать? — Двадцать минут назад Тойота предложил Климову перейти на «ты», и они выпили по этому поводу по стакану «Киндзмараулли».
Слова Тойоты мгновенно вырвали Климова из подводного, изумрудно-кораллового, с желтыми цветами и серебристыми рыбами мира, в котором он еще пребывал, и вернули к пакостной действительности. Он вторично сплюнул и закурил.
— Вредный ты мужик, Вячеслав Иванович, в момент можешь настроение испортить.
— Я не вредный — простой.
— Ну да, как сибирский валенок с программным управлением и вертикальным взлетом. И откуда ты только такой взялся? Может, тебя мама в Америке родила?
— Если б я родился в Америке, то, уверяю тебя, вырос бы нормальным человеком — окончил бы школу, университет, работал бы в каком-нибудь археологическом центре и разъезжал бы по белу свету в поисках… ну, допустим, золота Шлимана. — Тойота хлебнул из бутылки пива. — Но я родился здесь, в поселке Дагомыс, бегал в рваных штанишках, ловил рыбу, гонял на пляже мяч… Это и определило мое будущее.
— Бытие определяет сознание?
— Да, сознание мое сформировалось здесь, на пляже. На пляже летом многое можно увидеть: дорогих девочек, с которыми обращаются, как с куклами, крутых мужиков, играющих по-крупному в картишки…
— И ты решил на них походить? — с издевкой спросил Климов. — Не поверю. Ты, Вячеслав Иванович, мужик умный и умеешь смотреть за горизонт.
— Умею, — согласился Тойота. — Но что за горизонтом, увидеть нельзя, можно только понять.
— И что же ты понял?
— Что земля круглая и что вождь мирового пролетариата прав: чтобы хорошо жить, надо учиться, учиться и учиться…
— Почему тебя выгнали из университета? — перебил Климов. — За что?
— За дело, — поразмышляв, признался Тойота. — За то, что недостаточно хорошо изучил характер одного человека…
— Имя можешь назвать?
Тойота подумал и неожиданно расхохотался.
— А ты нахал, Константин Иванович, крепкий нахал!
— Это почему же?
— Я на отдыхе, разговариваю с тобой по душам, а ты… вообразил, что находишься у себя в кабинете и устроил мне натуральный допрос. Невежливо с твоей стороны или, как выражается твой шеф Скоков, непрофессионально. Что он сейчас, между прочим, поделывает?
— Открыл частное сыскное агентство. — Климов достал из ведра со льдом бутылку пива. — Закон бутерброда помнишь?
— Маслом вниз?
— Правильно, — кивнул Климов, повел взглядом — нет ли кого поблизости, и тихо проговорил: — Дело, которое раскручивает Скоков, связано с именем Скал она, причем, связующая ниточка очень крепка, а ты… с его бабой кувыркаешься!
— Он на серьезном засыпался?
— Шоу-бизнес. Взятки, вымогательство.
— И что ты мне посоветуешь?
— Баба с возу — кобыле легче. Это не я так думаю — народ.
Тойота поморщился.
— Народ — быдло! Хитрое, ленивое, жестокое. И любить русский народ — любить сказку о нем. А его фольклор, который ты сейчас помянул и использовал, — примитивен, как топор.
— Насчет народа — согласен, а фольклор… Даже ленивый иногда мудро мыслит, — сказал Климов, вспомнив Яшу Колберта и его любимую поговорку. — Пока умный раздевался, дурак реку переплыл.
— И кто ж из нас дурак? — помолчав, серьезно спросил Тойота.
— Время покажет. — Климов залпом опустошил полбутылки пива и, отдышавшись, спросил: — Расскажи все-таки, как ты впервые влип?
— Ладно, слушай, — устав сопротивляться, сказал Тойота. — Фамилия человека, характер которого я недостаточно хорошо изучил, — Клыков, он заведовал столовой и буфетом Цэка. Усек?
— Усек.
— А я учился и дружил с его сыном Колькой. Коля увлекался лошадками — любил в манеже поскакать. А манеж посещали иностранцы: для них верховая езда, что для нас по утрам гимнастика — хороший тренинг. Дальше события развивались так… Колька влюбился в сотрудницу посольства ФРГ Барбару Крегер. Серьезно влюбился — в жизни с мужчинами такое бывает. И решил жениться. Как хороший сын, поставил об этом в известность папочку. А папочка вместо благословения отнял у сына шмотки и посадил под домашний арест. Сказал: «Выпущу, когда одумаешься». Но Коля характером пошел в отца. Заявил: «Я уеду в Берлин даже голым». При слове «Берлин» папу чуть инфаркт не хватил: «Как тебе не стыдно, у тебя дед под Сталинградом погиб!»
«И у нее под Сталинградом, — парировал Коля. — Но дело не в этом… Меня оклад учителя истории не устраивает: на сто двадцать рублей в месяц я жену не прокормлю». «Чужую — нет, свою прокормишь». «А чем наши от немок отличаются? У них что, рот шире?» «Но я-то вас кормлю, — затопал ногами папочка. — Четверых, на сто восемьдесят!» «Ты воруешь», — ответил Коля, получил по шее и уже из-за двери услышал: «Я буду жить на даче, а ты… В общем, вспомнишь, где твоя родина — выпущу, нет — сгною». — И ушел, закрыв сына на три замка.
Вечером Колька позвонил мне в общежитие, сказал, что арестован, и изложил план, который освобождал его из плена. Самая незавидная роль в этом плане, роль шантажиста, отводилась мне. Я должен был встретиться с его отцом, предъявить ему бумаги, из которых явствовало, сколько он наворовал, используя свое служебное положение, и сказать: «Дорогой Игорь Вячеславович, или вы отпускаете своего сына на свободу и подписываете документы, разрешающие ему выехать в Германию, или эти бумаги лягут на стол прокурора». Я так и сделал. Но… Игорь Вячеславович оказался честным коммунистом…
— Ты хочешь сказать, что он не воровал? — спросил Климов.
— Его использовали втемную — «замазали». А если человек замазан, то ему уже деваться некуда. Он должен поддерживать власть, его породившую, или… его отправят на кладбище. Старик, царство ему небесное, выбрал кладбище. Всех его клиентов из Цэка отмазали — кому охота мусор из избы выносить? Колька женился и уехал на Запад, а я, студент пятого курса исторического факультета МГУ, оказался на Лубянке, в лапах современных опричников, и на собственной шкуре испытал то, что хотел понять умом — по учебникам и художественной литературе…
— Клыков, Клыков… Фамилия знакомая, на слуху, как говорится, а вспомнить не могу, — сказал Климов, выслушав исповедь Тойоты.
— Депутат Госдумы, работает в комиссии по правам человека.
«Ну и дела! Мы в МУРе, можно сказать, мозги свихнули, гадая, каким образом наш друг Тойота на свободу раньше срока вылетел, а ларчик… Действительно, не имей сто рублей, а имей сто друзей…»
— Вы с ним до сих пор дружите?
— Переписываемся.
— И все?!
— А разве этого мало? — усмехнулся Тойота. — В письмах человек, как на ладони: признается в любви, проклинает, объясняет свои поступки… Ты когда последний раз писал? И кому?
— Начальству! Объяснительные записки! — чертыхнулся Климов. — На письма времени нет.
— А у меня его было предостаточно…
— В этом и беда. Тебе в первый раз сколько влупили?
— Дело не в том, сколько мне влупили, — отмахнулся Тойота. — Дело в том, что я преступил грань дозволенного, а однажды преступивший уже не вернется в лоно Богово — запретный плод сладок.
— И ты решил этот плод сорвать?
— Хороший ты мужик, Константин Иванович, но мыслишь, извини меня, как совдеповский чиновник — ты решил, ты выбрал, ты не понял… Все я понял! А решать… На зоне не вы решаете, как человеку дальше жить, а воры. Шестерить я по своей натуре не мог, поэтому из мужиков стал выбиваться в люди. И выбился. Теперь я командую!
— Тщеславен ты, однако.
— Тщеславен ваш Президент, — зло проговорил Тойота. — Уцепился за власть, как мартышка за банан… Знаешь, как их ловят?
— Кого?
— Обезьян.
Климов развел руками.