Юрий Маслов – Искатель, 1996 №4 (страница 2)
— Это мой помощник, — сказал Скоков. — Родин Александр Григорьевич.
— Очень приятно! — Добровольский легким, но четким наклоном головы засвидетельствовал Родину «свое почтение», стряхнул пепел и задумался. — Значит, так… Срок свой я отсидел от звонка до звонка, приехал в Москву, а меня не прописывают — сто первый километр. Меня это не устроило. Я — житель сугубо городской, вырос в Большом Каретном переулке, поэтому хлебать кашу из провинциальной кастрюли — извините… Что делать? Думал, думал и… сел в поезд Москва — Хабаровск. В Одессе сгорел…
— Простите, а как вы попали в Одессу? — перебил Родин. — Ведь Хабаровск… Это совсем другое направление.
Добровольский презрительно фыркнул.
— Я ехал с пересадками.
— Понятно, — сказал Родин, запоздало сообразив, что вопрос задал архиглупый. Добровольский отправился на «гастроли», а он… — Извините, что перебил.
Добровольский примирительно улыбнулся и, помолчав, продолжал:
— После второй ходки я завязал. Вы спросите: почему? Отвечу: перестройка. Я же по профессии экономист, я сразу почувствовал: под ногами не осенние листья хрустят — деньги! Только не ленись, собирай и набивай карманы!
— Ну и каким же образом вы набиваете карманы? — поинтересовался Скоков.
Добровольский изящным движением руки профессионального картежника выудил из верхнего кармашка пиджака визитную карточку.
— В настоящее время я — директор китайского ресторана «Веселые ребята».
— Так вы что, из Хабаровска к нам пожаловали? — удивленно спросил Скоков, ознакомившись с визиткой.
— Да.
— Почему ресторан китайский, я понимаю: китайцы, по всей вероятности, поставляют вам продукты, причем, по цене, которая вас очень устраивает. Так?
— Именно.
— Но почему «Веселые ребята»?
— Они обожают песни Леонида Осиповича Утесова. Особенно вот эту… — Добровольский щелкнул пальцами и голосом, который почти невозможно было отличить от утесовского, негромко пропел: «С одесского кичмана бежали два уркана…»
Скоков от души расхохотался.
— Ресторан принадлежит вам?
— Бог с вами, Семен Тимофеевич. Я — рабочая лошадка, наемная сила, так сказать, а парадом командует небезызвестный вам Владимир Петрович Пуданов. Когда я приехал в Хабаровск, он был генеральным директором акционерного общества «Свобода», владел двумя магазинами и сетью лотков — торговал пирожками с капустой и мясом. А на досуге— картишки, чтобы, значит, квалификацию не потерять. Я однажды составил ему компанию и крепко пощипал. Отдавать ему было нечем — у таких людей деньги всегда в ходу — работают, — и он предложил мне должность директора ресторана. Я согласился. — Добровольский погасил сигарету, сдвинул брови и некоторое время сосредоточенно молчал. — Семен Тимофеевич, теперь вы обо мне знаете все, почти все… Согласны вы иметь такого клиента?
— Я не вижу причин, по которым мог бы вам отказать.
— Спасибо.
Скоков улыбнулся.
— Но возьмусь я за дело или нет… На этот вопрос могу ответить только после вашего обстоятельного рассказа.
— У меня пропала мама.
От этого «мама» Скоков аж вздрогнул: больно странно звучало это слово в устах человека, который лучшие свои годы провел за решеткой и жил по воровским законам, законам насилия и жестокости.
— Если можно, подробнее… При каких обстоятельствах, когда вы об этом узнали и так далее.
— Ну что ж, — печально проговорил Добровольский, — начну с самобичевания… Я, наверное, плохой сын… За все эти годы навестил мать всего два раза — после первой ходки, а затем после второй. Но переписывались мы с ней регулярно — письмо в две недели.
— Вы помогали ей материально?
— Всегда. А в прошлом году на ее день рождения я перевел ей на сберегательную книжку пять миллионов — на проценты с такой суммы можно жить вполне безбедно.
— Можно, — согласился Скоков. — И что произошло дальше?
— Дальше? — повторил Добровольский, совершенно мальчишеским жестом взъерошив поседевшие волосы. — Дальше — сплошная чертовщина… Наш дом — в центре, напротив французского посольства, точнее — Второй Спасоналивковский переулок. Вокруг него — коробки двадцатиэтажных зданий — Министерство внутренних дел, Министерство нефти и газа, банк Российской Федерации, ресторан «Варшава», в общем, — бетон, стекло, металл. А прямо под окнами в шикарном и длинном, как пенал, двухэтажном особняке открыли спортивный комплекс и ночной клуб, который посещают в основном иностранцы и так называемые новые русские. Поэтому переулок превратился, по существу, в стоянку автомашин, которые день и ночь гудят, ревут и воют, как волки, когда срабатывает сигнализация. Можно жить в таком доме? Нет. Но устроить офис — престижно и выгодно: центр! Этим, по всей вероятности, и воспользовались… Однажды к матушке пришли двое молодых людей, представились, показали свои визитные карточки, которые свидетельствовали, что они являются сотрудниками агентства недвижимости «Онега» — купля, продажа и расселение коммунальных квартир, и предложили ей обмен — ее двухкомнатную на трехкомнатную в Коломенском. Мама поехала, посмотрела, осталась очень довольна — дом кирпичный, рядом парк-заповедник, Москва-река — и согласилась. Молодые люди в темпе вальса оформили документы, перевезли маму за свой счет на новое место жительства и смылись. А примерно через месяц к маме заявился некто Глазов Виктор Павлович и сказал, что эта квартира принадлежит ему. И показал дарственную, которую бывшая хозяйка этой квартиры Конькова Маргарита Петровна, ныне покойница, оформила на него за несколько месяцев до своей смерти.
— Квартира была приватизирована? — спросил Родин.
— Да. И мамина, и Коньковой.
— А откуда вам все это известно? Вы же в Хабаровске находились.
— Из писем.
— Продолжайте.
— Мама и Глазов обратились в суд. Там ознакомились со всеми документами и… признали их действительными — и дарственную Глазова и ордер мамы, но поскольку дарственная Глазова была оформлена раньше, то он и стал хозяином квартиры, а мама оказалась в дураках. Это было ее последнее письмо. Еще она сообщила, что Глазов разрешил ей пожить в квартире, пока она будет оформлять документы в Дом престарелых.
— Широкий жест, — хмыкнул Родин. — Как звали вашу матушку?
— Добровольская Екатерина Васильевна.
— Профессия?
— Учительница. В школе литературу преподавала. С тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года — на пенсии.
— Когда вы получили ее последнее письмо?
— Сейчас скажу… В позапрошлую пятницу. Это было… двенадцатого августа. Три дня у меня ушло на сборы, шестнадцатого я вылетел, семнадцатого утром был в Москве. Приехал домой, уже по новому адресу — проспект Андропова, пятьдесят, звоню — никто не открывает. Я вышел во двор, сел на скамеечку и стал ждать. Ждал до десяти вечера. Бесполезно. Решил поговорить с соседями, выяснить: куда моя Екатерина Васильевна запропастилась. Первая соседка, Надя, была под градусом и ни хрена не соображала, вторая — благообразная бабулька, примерно одних лет с моей матушкой, сказала, что видела, но дня два назад. Тогда я в их присутствии открыл дверь — замок там пустяковый, осмотрел квартиру, вроде все в порядке, все на своих местах, поужинал — холодильник был забит продуктами до отказа— и лег спать. А утром заваливается участковый, этакий, знаете ли, молодцеватый хам, размахивает перед моим носом пистолетом, кроет в Бога, душу, мать и спрашивает, за каким чертом я забрался в чужую квартиру? Я объясняю, он не понимает. Или не хочет понимать. Тогда я позвонил в местное отделение милиции и потребовал, чтобы меня соединили с начальником уголовного розыска…
— И Кудимова отфутболила вас к нам, — продолжил Родин. — Так?
— Не сразу. Сперва заставила написать заявление, проверила, действительно ли я сын Добровольской и, только убедившись в этом, порекомендовала обратиться к вам. Сказала, что вы лучшие специалисты по розыску пропавших.
— Так и сказала? — Скоков улыбнулся, но взгляд его круглых кошачьих глаз оставался тверд и холоден.
— Она сказала, что не в состоянии мне помочь, сказала, что на ее участке это уже двадцать четвертый аналогичный случай, а всего в Москве только за последние десять месяцев не доехало до своих новых квартир двадцать восемь тысяч человек.
Скоков кивнул, откинулся на спинку кресла и посмотрел на Родина.
— Что скажешь, Александр Григорьевич?
— Дело сложное и опасное, — подумав, ответил Родин, — ибо цепочку, за которую мы ухватимся, замыкает группа наемных убийц, профессиональных киллеров, так что не исключено, что мы найдем…
— Не стесняйтесь, Александр Григорьевич, — пришел на помощь Добровольский. — Меня устроит и труп. — На секунду его лицо исказила гримаса боли. — Я хочу, чтобы моя мать покоилась на кладбище, чтобы была могила, на которую я всегда мог бы принести цветы и помянуть ее добрым словом.
— Вполне естественное желание, — поддержал его Скоков. — Как долго вы можете находиться в Москве?
— Вообще-то, я взял отпуск — месяц, но если потребуется, могу и задержаться. Проблем нет.
Скоков открыл дверку левой тумбочки своего шикарного— из красного дерева — письменного стола, выдвинул верхний ящик, достал типовой договор и в графе «клиент обязан выплатить…» вывел цифру с шестью нулями.
— Это наш гонорар. Устраивает?
— За деньги не волнуйтесь — есть, — сказал Добровольский.
— Плюс текущие расходы…