Юрий Манов – Ханкерман. История татарского царства (страница 87)

Годом позже многих татар принуждением погнали в Воронеж строить флот для русского царя. И царь тем флотом у Азова одолел мусульман. А в прошлом году суровый Петр прислал в Касимов Указ, по которому у всех, кто остался верен исламу, отнимали крестьян и землю и записывали их за царем. Так и повелел: «Если люди магометанской веры, за которыми есть русские крестьяне, примут православную христианскую веру, и за ними русским крестьянам быть по-прежнему, а которые не захотят, у тех русских крестьян с пашнями и со всеми угодьями отписать на государя».

Большая обида! Как можно отнимать кровью заработанное?! В походах и боях заслужены те земли. Веком раньше не стерпели бы такого касимовские татары, взялись бы за сабли. Но времена изменились, нынешний воевода по званию теперь бургомистр и всю округу держит в кулаке. У него стрельцы да пушки, с таким не пошалишь. А если что, то и драгуны приедут. От них пощады не жди, если царь прикажет, бить будут без жалости.

Многие татары от такой обиды покинули Касимов, где деды и прадеды их родились, и отправились в теплые страны, где чтят Аллаха, где над мечетями светится золотой полумесяц. Большей частью в Крым. Но немало оказалось и татар, которые, чтобы уделы свои сохранить, изменили вере отцов и дедов – спешно крестились со всеми семействами. Русские попы не успевали воду в крестильной купели менять.

Вчерашние правоверные теперь стали заводить в домах русские порядки, вешать образа в углы, спать после обеда, париться голыми в банях, теперь чужому мужчине можно зайти на женскую половину дома. Срам!

Касимовский купец Ахмед Беркузле, как обычно, поступил по-своему. Оттого и кличут его в Касимове Упертым. И из города не съехал, и веру менять не стал. Не отказался от веры отцов и дедов Ахмед Беркузле, а стиснув зубы, поехал в свое село над Окой-рекой, в последний раз зашел в дом, еще прадедом построенный, снял со стены его боевую саблю в потертых ножнах. Только с ней и с древним Кораном вернулся в Касимов.

Ахмед оказался одним из первых, а потом уже многим касимовским татарам пришлось взяться за купеческое ремесло. Их лишили крестьян и земли, а в гвардейские полки и на государеву службу «басурман» теперь почти не брали. Их, славных воинов, два столетия сражавшихся за московских князей! Несправедливо.

Ошибка купца

Продал усадьбу над Окой Ахмед Беркузле. Зачем усадьба, если при ней нет земли, и работать некому? Полученные деньги пустил в промысел.

Один свой двор, что выходит воротами на Оку, сделал торговой лавкой, благо от пристани совсем близко. Кожи мял и торговал мерлушкой. Небыстро развивалось дело, но и не все деньги вложил в него Ахмед. Пригляделся к другим торговым людям, подумал-подумал, и, купив две малых галеры, начал возить из Астрахани соль в Москву. В столице хорошо соль брали!

Что ж, доход не слишком большой, зато постоянный. Другой на месте Ахмеда успокоился бы и стал себе жить-поживать. Да не таков Упертый Беркузле, даром что больше полувека на свете прожил: захотелось ему быстро разбогатеть. Наслушался других торговцев, которые дальше Астрахани ходили, и вбил себе в голову, что надо торговать персидским шелком. Несколько дней ходил задумчивый, жена думала уже, что заболел, но он что-то там считал в уме, что-то взвешивал, а потом решился. Все накопленные деньги вложил в дело, да еще взял в долг у купцов под честное слово. Дело, конечно, рискованное, но и прибыли сулило невероятные: в Москве очень ценился персидский шелк.

В конце концов, Ахмед Беркузле снарядил галеру и послал в Персию за дорогим товаром верных людей, а старшим над ними поставил сына Ибрагима.

Уж как убивалась жена Ахмеда Зухра, уж как просила мужа пожалеть единственного сыночка! Где это видано, в такую даль пятнадцатилетнего отрока посылать?

Не послушал жену купец, сказал, что настоящий татарин в пятнадцать лет не мальчик уже, но мужчина. Он сам в пятнадцать лет ходил с салтаном Василием Арслановичем в Чигиринский поход, откуда Зухру и привез, правда, звали ее тогда Марией.

И что? Права оказалась Зухра, чуяло беду материнское сердце. Напали в кыпчакских степях на Ибрагима дикие ногайцы, когда он уже возвращался с товаром. Отстал он от большого каравана из-за того, что галера села на мель.

Где мель, там и ногайцы. Налетели ночью, товар пограбили и галеру пожгли, а самого Ибрагима ногайский князь взял в полон. Товарищи попробовали его выручить, обратились к воеводе. Но Астраханский воевода только руками развел: шалят еще по Волге разбойнички. Волга большая, за всей не уследишь, вот и озоруют, что еще сказать? Не помог и ногайский бий, пообещал только, что всем пленниками сохранят жизнь, а там как родня договорится. Что с него взять, сам такой же разбойник, как тот князь.

И вот спустя месяц к Ахмеду Упертому приехали из степи послы с грамотой. В грамоте прописано: «Молодой правоверный Ибрагим из уважаемого рода Беркузле пока находится в почетном плену в степном юрте, где его кормят и поят, как князя. Но если за полгода выкуп за него не придет, посадят в яму. И в той яме будет он сидеть, пока семья Беркузле не заплатит».

А выкуп установили огромный, неподъемный выкуп!

Защемило сердце у Ахмеда, потемнело в глазах. Выронил грамоту, упал замертво.

Последнее чудо

Скорбь пришла в дом касимовского купца Ахмеда Беркузле, все женщины одеты в черное. Трех дочерей сиротами оставил Ахмед Упертый. И некому тех сирот пожалеть. Приходят в дом Беркузле касимовские татары, соболезнуют вдове, сочувствуют горю. Помогли деньгами, собранными общиной. Да что те деньги? Долги раздать за усопшего – и то не хватит. А уж на выкуп за Ибрагима и подавно.

Сразу сто несчастий на семью свалилось. И за что им такая кара? Почему покинул Аллах верное ему семейство?

Хоронят Ахмеда по старой традиции до захода солнца на кладбище за Старым посадом. Идут женщины по кладбищу к могилам предков, плачут в голос.

Около текие Арслан-салтана и жены его Фатимы остановились, низко поклонились. Но что жаловаться мертвым, не помогут в беде усопшие салтаны. Подошли к «своим» могилам. Все мужчины рода Беркузле, начиная с Ибрагима Одноглазого, здесь похоронены. Длинный ряд могил славных воинов, два века ходили они с касимовскими салтанами в походы от Белого до Черного моря, от немецких и литовских замков до сибирской тайги, сражались с врагами Руси. Самые древние плиты над усопшими уже вросли в землю, надписи на них за два века почти стерлись. И вот пришел черный день, умер глава славного рода, а сын его – единственная надежда, последний мужчина рода – томится в плену. И если не заплатить выкуп, так и сгинет на чужбине.

Укутанное в саван тело Ахмеда опустили в могилу – последнюю в ряду, у самого леса. Закидали свежей землей. Постояли татары над могилой в скорбном молчании, да и разошлись, оставив только ближнюю родню.

Плачет жена Упертого Ахмеда над свежей могилой, плачут его дочери. Отца очень жаль, хоть и был упрям без меры. А еще больше жалеют брата Ибрагима. Неужели никто не поможет бедной вдове и юным сироткам? Сжимает Зухра в кулаке золотую монету, что сняла с шеи мужа перед омовением. Тяжелая монета, с ликом древнего деспота. Последнее семейное богатство.

Вместе с матерью рыдают безутешно две старшие дочки. А младшенькая Лейла утирает слезы, отвернувшись от свежей могилы, и вдруг замечает огромного ворона.

Сидит ворон на ветке древнего дуба и пристально на нее смотрит. Ну, ворон и ворон, пусть даже такой большой, до ворона ли сейчас? Но ворон вдруг перелетает на ветку повыше, а с ветки вспрыгивает в еле заметное дупло. И тут же снова появляется, а в клюве – что-то блестящее.

Пригляделась Лейла, подошла поближе. Так это, кажется, перстень с яхонтом!

Каркнул ворон хрипло, выпал перстень из клюва в траву под дубом. Подбежала Лейла к дереву, подняла перстень. Точно, золотой, с алым рубином! А ворон снова в дупло наведался и опять на ветке сидит, снова перстень в клюве, теперь уже с изумрудом. Каркнул, и еще один перстень упал под ветку.

Обернулась Лейла, позвала мать и сестер, похвалилась своими находками, на ворона рукой показала. Но нет черного ворона на ветке. Не привиделось ли девочке с горя? Тогда перстни откуда? Золото и камни ведь настоящие, немалой стоимости! Они на деревьях не растут.

Огляделась Лейла по сторонам, не видит ли кто, сказала матери и сестрам, чтобы окружили ее и подсадили, платье почти до пояса бесстыдно задрала и полезла на дерево, к дуплу. Хоть и старались в семействе Беркузле воспитывать дочерей в строгих правилах, а Лейла по деревьям лазить умела, не каждый мальчишка за ней угнался бы.

В дупле, под сгнившей листвой и нашла девочка великий клад. Колечки и перстни, пуговицы да брошки, серьги да чулпы, разные монетки из золота и серебра. И россыпь самоцветных камней, большей частью – рубинов.

Плачут женщины под древним дубом, глядя на сокровища, слезами умываются, теперь уже не от горя – от счастья. Хватит найденного клада и на выкуп за Ибрагима, и долги покойного отца заплатить, и даже самим останется.

Женщины на коленях славят Аллаха, глядя в небеса, благодарят его за явленное чудо. Высоко в небе кружит черный ворон. Не жалко ему теперь клада из блестящих вещичек. В верхнем мире они ни к чему…