Юрий Мамлеев – Шатуны (страница 7)

Жиличка Клавы – стройная, изящная женщина лет двадцати пяти – одна бродила по двору, принадлежа самой себе.

Фёдор стоял у своего окна, за занавеской, и пристально, сжав челюсть, смотрел на неё. Штаны у него чуть спустились, и он придерживал их на заднице одной рукой. Женщина – она была в простой рубашке и брюках под мальчика – сделала ряд изящных движений, и вдруг в её руках оказалась… скакалка, и она стала быстро, сладенько поджимая ноги, прыгать по одинокому двору, окружённая высоким забором и хламом.

Это привело Фёдора в полное изумление.

Потом женщина, перестав скакать, прилегла на скамейку. Она так упивалась солнцем или скорее собою, греющейся на солнце, что тихонько приподняла край рубашечки и стала поглаживать себя по голому животу.

Фёдор полез за биноклем; наконец достал старый, театральный бинокль и, нелепо приговаривая, стал рассматривать лицо этой женщины.

Оно тоже ввергло его в недоумение. Женщина между тем встала и, задумавшись, брела по траве. Внешне её лицо походило белизной и хрупкостью на фарфоровую чашечку; лоб был изнеженно-интеллигентен, рот – сладострастен, но не вызывающе-открыто, а как бы в жёсткой узде; выделялись глаза: синие, чуть круглые, но глубокие, с поволокой и бездонной вязью синих теней на дне; брови – тонкие, болезненно-чувствительные, как крылья духовной птицы; общие же черты были нежные и умные, одухотворённо-самовлюблённые, но с печатью какой-то тревожности и судорожного интеллектуального беспокойства. Ручки томные, трепетные, всё время ласкали горло, особенно во время невольного глотка.

Таков был вид Ани Барской.

Фёдор так и простоял часа два у окна.

Потом пришла Клава. Фёдор слышал сверху, как разговаривает Анна. Её голосок – дрожащий, пронизанный музыкой – опять приковал мёртвое внимание Фёдора. Поздно вечером Соннов, совсем одурев, постучал и вошёл в комнату Анны.

– Как живёте, тётенька?! – грузно откашлялся он.

– Вы брат Клавдии Ивановны?! С чем пришли? – был ответ.

Фёдор сел за стол и мутно оглядел Анну.

«Как с того света», – почему-то решил он и уставил свой холодный, пронизывающий, точно парализованный взгляд на её беленькой, нежной шее.

– Что, нравится?! – вдруг спросила она, заметив этот взгляд.

Фёдор как-то трупно пошевелил толстыми пальцами. И усмехнулся.

– Не то слово, – вымолвил он.

– А какое же! – Анна с лёгким любопытством оглядела его.

– Скелет, – ответил Фёдор, уставившись в стол.

Анна звонко рассмеялась, и её горлышко задрожало в такт смеха.

– Вот и я думаю, не одними ли я шуточками занимаюсь, – грозно проговорил Фёдор. – Как проверить, а?

– А чем вы занимаетесь? – спросила Анна.

Фёдор встал и, изредко мутно поглядывая на Анну, как на пустое, но странное пространство, начал медленно ходить вокруг Барской, сидящей на стуле, как ходит парализованное привидение вокруг куска мяса.

Аня чуть взволновалась.

– Чёрт возьми, вы любопытный, – проговорила она, внимательно всматриваясь в Фёдора. – Вот уж не ждала. Так, значит, вас интересуют трупы?!

Фёдор вдруг остановился и замер; он повернул свою бычью голову прямо к женщине и громко сказал: «Занятно, занятно!»

– Что занятно?! – воскликнула Барская.

– Не трупом интересуюсь, а жизнью трупа. Вот так, – ответил Фёдор и, сев против Анны, похлопал её по ляжке.

Другой же рукой незаметно пощупал нож – большой, которым режут свиней.

– Ого! – воскликнула Анна. Слова Фёдора и его жест взбудоражили её. Она вскочила. – А знаете ли вы, – оборвала она его, – что труп – это кал потустороннего. Вы что же, ассенизатор?!

– Чево?! Как это кал потустороннего?!

– Очень просто. Мы, вернее то, что в нас вечно, уходим в другой мир, а труп остаётся здесь, как отброс… Смерть – это выделение кала, и калом становится наше тело… Знаете…

– Мало ли чего я знаю, – спокойно ответил Фёдор. – Но всё равно «труп» – хорошее слово… Его можно понимать по-разному, – добавил он.

– Вы любите мёртвые символы, слова?! – бросила Барская. Фёдор вздрогнул: «А ты их знаешь?!» («Ни с кем я ещё так не разговаривал», – подумал он.)

Анна, закурив, продолжала разговор. От некоторых слов у Соннова чуть расширились зрачки. Вдруг Фёдору захотелось встать и мгновенно прирезать её – разом, и чтоб было побольше крови. «Вот тогда будешь ли ты так говорлива на умные слова?! – подумал он. – Ишь, умница… Поумничаешь тогда в луже крови».

Но что-то останавливало его; это было не только невыгодность обстановки и предупреждение Клавы – Фёдор совсем последнее время одурел и даже забывал свойства действительности, как будто она была сном. Нет! Но что-то в самой Анне останавливало его. Он никогда раньше не встречал человека, который, как он смутно видел, «вхож» в ту область – область смерти, – которая единственно интересовала Фёдора и в которой сама Анна, видимо, чувствовала себя как рыба в воде.

На один миг Фёдору даже показалось, что она знает об этом столько, что по сравнению с этим его опыт – как лужица по сравнению с озером. Так ловко и уверенно говорила Анна. И в то же время какие-то подсознательные токи доходили от Анны до его отяжелевшей души. И из интереса, чем же кончится этот разговор и что вообще в дальнейшем может сказать ему Анна о смерти – Фёдор не встал с места, не зарезал Анну, а остался сидеть, уставив свой тяжёлый, неподвижный взор на маленькой, подпрыгивающей в такт разговору туфельке Барской.

Они проговорили в том же духе ещё около часа.

– Неужели вас действительно так интересует потусторонняя жизнь?! – спросила Анна.

Может быть, впервые за всё своё существование Фёдор улыбнулся.

Его лицо расплылось в довольной, утробно-дружелюбной, по-своему счастливой, но каменной улыбке. Он вдруг по-детски закивал головой.

– Мы, интеллигенты, много болтаем, – начала Анна, пристально глядя на Фёдора. – Но не думайте, лучшие из нас могут так же всё остро чувствовать, как и вы, первобытные… Хотите, Фёдор, я познакомлю вас с людьми, которые съели в этом деле собаку… Они знают ту жизнь.

Соннова мучила тёмная голубизна Аниных глаз. Но это предложение заволокло его. Он почуял мутное влечение к этим людям.

Встал и опять заходил по комнате.

– Значит, дружбу предлагаете? Ну что ж, будем дружить, – угрюмо сказал он. – А как ежели с тобою переспать? – вдруг выбросил он.

– Иди, иди. Не приставай ко мне никогда. Лучше занимайся онанизмом, – сухо вспыхнула Анна.

– Без трупа тяжело, – сонно проурчал Фёдор. – Ну да ладно… Я не бойкий… Плевать…

– Фединька, Федюш, – раздался вдруг за дверью тревожный, но сладенький голос Клавы.

Дверь приоткрылась, и она вошла. Несколько оторопев, Клава вдруг умилилась.

«Вот Аннушка жива! Вот радость-то!» – тихо проурчала она себе под нос, всплеснув руками.

– Федуша, иди, иди к себе. А то ещё поженишься… на Анненьке… Хи-хи… И чтоб к ней не лезть… дурень… дитё, – прикрикнула она на Фёдора, вздрогнув своим пухлым телом.

Фёдор вышел.

– Вы, Аня, не обращайте на него внимания, – опять умилилась Клава, кутаясь в платок. – Он у меня добродушный, но глупый. И зверем иногда глядит по глупости.

Но Анна и так не обращала на Фёдора особенного уж внимания. По-видимому, у неё было кое-что поважнее на уме.

Но на следующее утро, когда Фёдор, угрюмо дремлющий на скамейке во дворе, попался ей на глаза, он снова заинтриговал её.

– Знаете, Фёдор Иванович, – сказала она, с радостным удивлением глядя в его жуткие, окаменевшие глаза, – я сдержу своё слово. И познакомлю вас с действительно великими людьми. Но не сразу. Сначала вы просто увидите одного из них; но знакомство будет с его… так сказать… слугами… точнее, с шутами… Это забавные людишки… Повеселитесь… Для нас они шуты, а для некоторых – божества… Но поехать надо сейчас, в одно местечко близь Москвы!.. Поедете?!

Фёдор промычал в ответ.

Через полчаса они уже были у калитки. Бело-пухлое, призрачное лицо Клавы мелькнуло из кустов.

– Фёдор – ни-ни! – быстро прошептала она брату.

Соннов согласно кивнул головой.

Глава 9

Ехать нужно было на электричке. Две по жути непохожие фигуры подходили к станции: одна – Фёдора: огромная, сгорбленная, аляповато-отчуждённая, как у сюрреального вора; другая – Анны: изящная, маленькая, беленькая, сладострастно-возбуждённая неизвестно чем.

Одинокие, пьяные инвалиды, сидящие на земле, провожали их тупым взглядом. Даже в набитом поезде на них обратили внимание.

– Папаня с дочкой в церкву едут… Венчаться, – хихикнула слабоумная, но наблюдательная девочка, примостившаяся на полу вагона.

Фёдор с ошалело-недовольным ликом смотрел в окно, словно его могли заинтересовать мелькающие домишки, заводы, пруды и церкви.

Анна чуть улыбалась своим мыслям.