Юрий Мамлеев – Шатуны (страница 6)
Между тем из глубин что-то выталкивало её сознание.
«Помрёт, помрёт, бестия, – думал Фёдор и лихорадочно шарил рукой не то по подушке, не то по волосам Лидиньки. – Вот тут… Вот тут… Но больше всего в глазах…»
Он вдруг отпрянул и остановил на Лидиньке свой знаменитый, тяжёлый, замораживающий непонятным взгляд.
Она замерла; на миг выталкивание сознания прекратилось; «Не поддамся, не поддамся», – пискнула она внутренним чертям и опять застыла, зачумлённая взглядом Соннова.
– Переспать с тобой, Лида, хочу, – громко сказал Фёдор.
Полумёртвенькое лицо Лидоньки вдруг кокетливо повернулось на подушке.
Не сводя с неё дикого, пристального взгляда, Фёдор, осторожно, почти скованно, стал снимать штаны…
Когда он лёг и его глаза, на мгновенье потерявшие Лидоньку, опять приблизились к её лику, он увидел на её пылающем, полуживом личике выражение судорожного, хихикающего блаженства; её лицо сморщилось в гадючной истоме и спряталось на груди Фёдора, словно стыдясь неизвестно чего.
Фёдор же думал только об одном: о смерти. Идея, так неожиданно охватившая его в подполье, была овладеть женщиной в момент её гибели. Ему казалось, что в это мгновение очищенная душа оголится и он сцепится не с полутрупом, а с самой выходящей, бьющейся душой, и как бы ухватит этот вечно скрывающийся от него грозный призрак. Тот призрак, который всегда ускользал от него, скрываясь по ту сторону жизни, когда он, прежде, просто убивал свои жертвы.
Лидинька между тем начала хохотать; её лицо раздулось от противоестественного хохота, который заглушался как в подушке огромным телом Фёдора.
Она хохотала, ибо что-то сдвинулось в её уме и наслаждение стало присутствовать среди воя чертей и смерти.
Фёдор между тем искал Лидину гибель; внутреннее он чувствовал, что она близка; он задыхался в неистовом ознобе, нащупывая её как крот; глядел в истлевающее лицо Лидиньки и держался, чтоб кончить в тот момент, когда она умрёт, на грань между смертью и жизнью.
Лидинька ничего не понимала; её трясло от прыгающей бессмыслицы…
– Ретив, ретив, Фединька… Полетим, полетим с тобою… Из трубы, – пискнула она.
Вдруг что-то рухнуло в её груди, и она разом осознала, что умирает. Она замерла, глаза её застыли в безмолвном вопросе пред пустотой.
Теперь уже только слабая тень сексуальной помоечности мелькала в них.
Фёдор понял, что конец близок; чуть откинув голову, неподвижно глядя ей в глаза, он стал мертвенно душить её тело, давить на сердце – чтоб ускорить приход желанного мига. «Помочь ей надо, помочь», – бормотал он про себя.
«Заласкал… Навек», – слабо метнулось на дне ума Лидиньки.
И вдруг всё исчезло, кроме одного остановившегося, жуткого вопроса в её глазах: «Что со мной?.. Что будет?» Фёдор сделал усилие, точно пытаясь выдавить наружу этот вопрос, этот последний остаток идеи.
И увидел, как её глаза вдруг закатились и Лидинька, дёрнувшись, издала смрадный хрип, который дошёл до её нежных, точно усеянных невидимыми цветами губ.
В этот миг Фёдор кончил…
Ошалевший, точно сбросивший ношу, он сидел на постели рядом с трупом Лидиньки и шарил рукой вокруг себя. Сравнил своё облегчение с ушедшей душой Лидиньки. У него было такое ощущение, точно он соприкоснулся с невидимым, которое стало плотным. В доме было по-прежнему тихо. Даже мыши шуршали неслышно.
Фёдор, полностью так и не открывши самого себя в себе, встал и осторожно, но механически прибрал постель.
Потом скрылся в глубине, в подполье.
Через тридцать мерных минут открылись половицы в коридоре, на Клавиной половине дома. Фёдор пробрался по закуткам к двери сестры и постучал.
Заспанная, в пятнах от снов, Клава открыла.
– Покойница, Лидынька, покойница ужо, – пробормотал Фёдор, мутно оглядывая Клаву.
Он был весь ещё охвачен прошедшим наслаждением, которое сплелось в нём внутри с застывшим столбом смерти.
Клава тихо взвизгнула.
– Уйду я, сестрёнка, – ощупывая её, как во сне, продолжал Фёдор, – в лесу поживу дня два… В том месте… Знаешь… Лидинька почти сама умерла… Нигде на горле следов нет… Я только сердце чуть придавил… Я думал, всё потяжельше будет… А она сама бы, наверное, от Павла померла… А может, и нет, кто знает, – Фёдор повернул бычью голову к окну.
Пока он высказывал это угрюмо, с паузами, Клава, не говоря ни слова, собрала, что нужно.
– В подполе я всё прибрал, Клава, все ходы, – аккуратно подтвердил Фёдор.
И вдруг сел на скамейку и во весь голос запел: что-то дурацкое, дурацкое, но страшное. Клава толкнула его, но с любовию:
– Разбудишь весь дом! Певец!
Наконец, Фёдор поднялся и ушёл.
Наутро, когда Клава, онелепив в душе всё происшедшее, встала, у Фомичёвых было полно милиции, врачей и соседей.
Дед Коля плакал на земле; Мила очутилась на чердаке; Петеньку никто не видел.
Всё обошлось по инерции, и Клаве не пришлось вздрагивать телом; Лидинька, оказывается, что-то подцепила инфекционное во время ужасных родов; плюс избиение, что-то оторвавшее; свидетели были налицо: прямая причина смерти – не выдержало сердце и так далее. Никому не пришло в голову проводить дополнительные исследования. Вечером уже поймали и отдали под суд Павла; отпереться ему казалось невозможным, да и сам он был уверен, что привел Лидиньку к гибели.
Хоронили Лидусю через два дня, утром, в солнечный день; гроб был так украшен цветами, словно они прощались с Лидинькой.
– Одеколоном её обрызгать, духами! – кричала соседка Маврия.
Но никто не обращал на её крик внимания. А когда гроб опускали в могилу, далеко за деревьями неприметно мелькнула фигура Фёдора…
…Точно он пришёл на свидание с тем невидимым, кто должен остаться от Лидиньки и с кем он, Фёдор, пытался вступить в исступлённую, роковую связь.
Глава 8
Светло, опустошённо стало в доме Фомичёвых – Сонновых. Павел – в тюрьме, Лидинька – в могиле. Вроде и всё по-прежнему, а чего-то всё равно не хватает.
Милонька зачастила к сестре на могилку и почему-то полюбила слепых, только что родившихся котят, словно они приносили ей сведения с того света. Она играла ими в солдатики.
Дед Коля где-то в углу повесил портрет Лидоньки.
– Правильно, дедусь, – всхлипнула Клава, – пусть Лидинька-то хоть раз на умном месте повисит.
– Ну те в гроб, – отозвался дед Коля. – Девка мертва, а ты всё об её уме думаешь. Пошла вон…
Несколько дней немилосердно пекло солнышко, погружая все дворы и строения в чёткую, вымышленную жизнь. Даже Клавин котёнок Клубок катался по траве, сражаясь с собственными галлюцинациями. Фёдор пришёл через месяц: похудевший, усталый, в том же бормотании.
– Тихо всё, Клава? – спросил он.
– Всё быльём поросло, Федя, – чмокнула Клава. – Дед Коля хотел повеситься, да верёвка оборвалась.
– Ну-ну, – ответил Фёдор и пошёл в сортир.
Обосновался он в одной из четырёх Клавиных комнат. Выходить почти не выходил, только тупо сидел на постели и бормотал на гитаре свои жуткие песни.
– Мой-то весёлый стал, – похотливо усмехалась в себя Клава. – Его хлебом не корми, только дай почудить.
Иногда она осторожно приоткрывала дверь и, сладостно пришёптывая, пристально наблюдала за Фёдором.
Ей нравилось, как он бродил по комнате от стула к стулу или, опустившись на четвереньки, лез под кровать.
А Соннов между тем искал исхода. Не зная соотношения между собой и миром, он тем не менее уже поводил носом: нет ли где в этом туманном мире очередной жертвы, или «покоя», как иногда говорил Фёдор.
Однажды он проспал очень долго, утомлённый бессмысленным и длинным сновидением про бревно.
Клава разбудила его.
– Я молочка тебе принесла, Федя, – сказала она. – А потом новость: в верхней комнате у меня жиличка. Из Москвы. Временно, на лето. От Семёна Кузмича, знаешь. Ему-то не стоит отказывать.
Фёдор оторопело уставился на неё.
– Только, Федя, – присев около брата, чуть даже не облапив его, добавила Клава, – чтоб насчёт игры твоей – удушить там или прирезать – ни-ни. Тут дело сразу вскроется. Ни-ни. Я знаю, ты меня слушаешься, иначе б не взяла её…
– Но, но, – пробурчал Фёдор.
Клава, вильнув личиком, ушла.
Днём в доме никого не осталось: все ушли по делам, Петенька же был не в счёт.