Юрий Мамлеев – Россия Вечная (страница 2)

В послесловии Мамлеев с энтузиазмом намечает конкретные меры для достижения исторически обозримых целей – культурно-образовательных, политических, социально-экономических. Он рассуждает и об НГИ (национально-государственная идеология), и о необходимости прорывов в современной науке и технологии, и о формировании политической элиты, и о сакральной ценности осмысленного Труда, и о том, как желательно появление «новой российской интеллигенции». Если это не чистое занудство (а к Юрию Витальевичу такой упрек не по адресу), значит говорить об этом автору необходимо! Оттого он и не боится казаться наивным, и не стесняется лишний раз основательно «разжевать» материал, чтобы быть максимально понятным нынешним и будущим ученикам. Поэтому с такой настойчивостью напоминает о том, что якобы ясно само собой, т. е. о самом простом и «банальном». Но ведь часто бывает, что самое простое и банальное в конечном итоге и оказывается самым важным. А о нем забывают. Следовательно, необходимо напомнить! Согласно древней «банальной» истине: repetitio est mater studiorum[10].

По ходу чтения иногда возникает ощущение, что Мамлеев, как духовный учитель, готов отказаться от себя как от автора, чтобы «дать слово предмету» (как сказал бы Гегель), а именно – самой России. Чтобы Россия в прозрениях и пророчествах своей поэзии, прозы, древней мудрости сама свидетельствовала о себе как о Духе, Душе и ее безднах, о русскости вообще. Пусть же книга – сильная своей слабостью – и в будущем найдет терпеливых и вдумчивых читателей. Можно без преувеличений назвать ее Введением в русскоискательство. Если кому-то это покажется скучным и банальным, тем хуже для него…

Однако вернемся к теме «русофобии». О ней упоминает не только Гейдар Джемаль, но и старый друг Мамлеева Алексей Смирнов фон Раух: «Мамлеев и все его окружение всегда занимали антирусские позиции»[11].

Юрий Витальевич не скрывает, что именно в годы эмиграции, на чужбине у него «появляется тема, практически отсутствовавшая ранее, – тема России». Ему открылось в русской литературе «то, на что раньше не обращал пристального внимания», «мистические зерна» откровения о России, «о ее сути, выходящей за пределы этого мира»[12].

Доктрина Вечной России складывалась на протяжении нескольких лет, но суть ее раскрылась автору в мистическом озарении. Юрий Витальевич признается, как он был потрясен этим открытием, и как в те далекие годы оно поддерживало его духовно.

Возможно ли, что до эмиграции мироощущение Мамлеева было иным? Не на пустом же месте и у А. Смирнова, и у Гейдара Джемаля, а также у многих недоброжелателей возникли сомнения в искреннем патриотизме Юрия Витальевича!

Послушаем его: «Деспотизм советской системы доводил мыслящего человека до полного исступления. Ненависть ослепляла, ее перенесли на саму страну»[13].

Рассказывая о себе и друзьях по Южинскому в те далекие 50-60-е, он передает тот особенный духовный настрой, который сближал людей его круга: «У нас было ощущение, что наша планета и люди превратились в центр ада. Здесь не было политических мотивов, это было космологическое переживание всей ситуации на планете […] Все это порождало негативный взгляд на мир, и в этом отношении мы немного переборщили»[14]

Гейдар Джемаль не без ехидства вспоминает, что он ответил Мамлееву (в один из его первых приездов в Россию) в ответ на неожиданно восторженные речи о России и о Есенине: «Юрочка, ну я же помню, как вы издевались над всем этим»? [15]

Тем не менее в послесловии к самиздатской версии «Шатунов», озаглавленном «Глашатай абсолютно постороннего» (1982 г.), Гейдар настаивал на том, что Мамлеев «до последнего атома своего творческого существа – русский писатель», и «невозможно представить себе, чтобы его проза могла создаваться на другом языке, апеллировать к другому этническому контексту»[16].

Поскольку роман «Шатуны» – любимое детище Юрия Витальевича, и именно здесь «предельно обнажена мамлеевская идеология», а сам автор «выступает как учитель»[17], будет справедливо дать оправдательное слово не только автору, но и его героям, а также друзьям по Южинскому. А это по большому (мамлеевскому) счету – одно и то же.

На головокружительной глубине своих мистических «озарений» все они отрицали любую данность, кроме Я, любое действие, кроме «метафизического»: «Мы имеем право […] верить в то […] что произошли из самих себя и не обязаны жизнью никому, кроме себя. Все в «я» и для «я»!»[18]

В романе все шатуны лишены этнической принадлежности. Им как будто бы и дела нет до таких «слишком человеческих» оценок, как русофильство и русофобство. Но можно ли утверждать, что они отвергают и свою несомненную русскость, что и сама Россия для них – пройденный этап?

В одинокой каморке Падова висит портрет Достоевского, а с балкона виден «уходящий, растерзанный простор», созерцая который Падов размышляет: «Недаром даль и пространство давно стали инобытием русского Духа»[19].

Есть портрет Достоевского и в Лебедином, в комнате Ани Барской (она привезла его с собой из Москвы!). Достоевского ценит и поэт Ремин. А в сумрачной обители Извицкого, самого изощренного бездно-носителя, тоже есть «страшный портрет Достоевского с неподвижным и страдальческим взором»[20]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.