Юрий Мальцев – Вольная русская литература (страница 60)

Это поток сознания, причем сознания больного, неупорядоченного и тем самым интересного, ибо такой ракурс, снимая контроль рассудка, позволяет писателю отдаться чистой стихии спонтанного мышления и чувствования (той стихии, о которой еще на заре русской литературы замечательно сказал Пушкин в своем знаменитом стихе «Не дай мне Бог сойти с ума»), освобождает полет его ничем не ограниченной фантазии, наводит его на самые неожиданные (и очень эффектные) ассоциации, творит причудливую (и впечатляющую) игру образов, игру слов, игру звуков и знаков. Чувствуется влияние фолкнеровского «Шум и ярость» (тех глав, где события показаны глазами дурачка), но это не подражание, а скорее усвоение технических достижений современного мирового романа (в том числе Джойса и Бютора). Это самостоятельное талантливое самовыражение сильной и яркой индивидуальности, это искреннее и местами достигающее подлинного трагизма полноценное художественное произведение. Роман Соколова – еще один интереснейший образец того направления неофициальной литературы, которое движется в русле «чистого искусства», далекого от политики и злободневности и занятого поисками новых форм, новых эстетических ценностей и нового способа выражения собственного духовного опыта. Не надо забывать, однако, что в стране, где «чистое искусство» преследуется как ересь и как отклонение от общеобязательного курса, такая аполитичность есть сама по себе акт политического протеста.

XIV. Заключение

Когда говорят о подпольной литературе в СССР, то часто не отдают себе по-настоящему отчета в том, что это означает на самом деле. Само слово «подпольная» сбивает с толку, ибо заставляет думать о некоем ограниченном и даже незначительном явлении, находящемся в противоречии с общепринятыми нормами, тогда как в действительности дело обстоит как раз наоборот: живая и подлинная русская культура (ибо «подпольной», запрещенной сегодня в России является не только литература, но и живопись, и музыка, и философия, и социология, и история, и религия), то есть то, чем на самом деле духовно живут русские люди сегодня, что выражает их жизненный опыт, их способ мышления, их мироощущение, находится под запретом, тогда как официальная советская культура, та, которую можно узнать из советских книг и журналов, из кинофильмов и радиопередач, есть лишь мертвая оболочка, есть псевдокультура, ибо основывается на ценностях (или псевдоценностях), в которые давно уже никто не верит.

Трудно найти этому историческую аналогию, ибо никогда еще не было такого тотального контроля над всеми формами творческой деятельности и ни одно общество в прошлом не жило в такой степени двойной жизнью. В советском обществе за фальшивым, искусственно поддерживаемым фасадом бурлит подспудно подлинная, но «подпольная» жизнь целого народа. Этой-то подлинной, но подспудной жизни народа сопричастна сегодня русская подпольная литература. Количество подпольных произведений неисчислимо. Трудно найти сегодня интеллигентного человека в России, который бы не соприкасался с литературным подпольем и не читал бы запрещенных книг.

Целью этой работы было показать размах явления, показать всё разнообразие неофициальной литературы. Важно отметить, однако, что при всем многообразии и при всех различиях подпольных авторов, все они, тем не менее, живут в одном и том же духовном климате и есть у них общие изначальные, принимаемые как аксиомы, исходные посылки, которые всех их объединяют. Именно эти аксиомы сегодняшнего русского сознания остаются непонятыми и незамеченными посторонними наблюдателями. Несмотря на весь интерес к России, сегодня подлинная жизнь русского общества остается неизвестной. Переведены книги Солженицына, Синявского, Максимова, но о них судят как об изолированных явлениях, не понимая того, что они – органическая часть целой культуры, а некоторые идеи этих писателей обсуждаются так, как будто это их исключительные, часто экстравагантные и спорные суждения, тогда как на самом деле это само собой разумеющиеся для каждого русского сегодня «общие места», идеи, которые «носятся в воздухе», которыми пропитана атмосфера русского общества.

Опыт русского народа последних пятидесяти лет породил сознание полной несостоятельности официальной доктрины, а тотальный и общеобязательный характер этой доктрины воспринимается сегодня русскими как насилие над разумом и совестью. Поэтому первым побуждением было стремление уйти от тоталитаризма, требование права на сомнения и даже требование равноправия двух разных правд, более того, права и на заблуждение (вспомните стихи Есенина-Вольпина о Томасе Море). Очень распространен скептицизм – как результат банкротства громогласно провозглашенных «конечных» истин. Всякие категорические утверждения вообще, претендующие на истинность, ставятся под сомнение уже по одному тому, что они категоричны. Любая доктрина рассматривается лишь как система недоказуемых гипотез. Волна авторов-«абсурдистов» есть отчасти выражение этой тенденции, так же как и прагматизм «вещизма», тяга к технике «нового романа». Отталкивание от обанкротившихся истин официальной доктрины ведет разных художников в разные направления и именно потому, что отталкивание является у них общим, легче проследить общие тенденции отрицания, нежели утверждения.

Идеология, объявившая себя наукой и претендующая на установление «научных» истин в таких областях человеческой жизни, в каких они заведомо никак установлены быть не могут, породила сильное отвращение ко всякой авторитарности вообще и ко всяким авторитетам. (Попытка Вельского создать собственное Евангелие, до всего дойти самому, всё открыть самому заново и с начала в этом смысле весьма симптоматична.)

Стремление к самостоятельному, независимому мышлению породило самиздатовскую струю «розановской» литературы (сочетающей эссе с беллетристикой), а философская углубленность таких писателей, как Синявский и Солженицын, – это тоже прорыв скованности и желание выразить новое, выстраданное, свое собственное отношение к важнейшим проблемам бытия.

Попытка создать жанр своеобразных «мистерий» (удачные или неудачные – это другой вопрос), такие, как «Дисангелие от Марии Цементной», как пьесы-мистерии Василия, как рассказы, циркулирующие под псевдонимом A.Z., как некоторые рассказы Аркадия Ровнера и т. д., тоже идут отсюда же. Искусство понимается здесь как эстетическое созерцание сущностей, то есть внутреннего во внешнем.

Персонализм как утверждение личностного начала есть, быть может, наиглавнейшая и существеннейшая черта неофициальной культуры. Линия эта проходит от пастернаковского «Доктора Живаго» через всю нонконформистскую литературу. В официальной марксистской доктрине, рассматривающей общество как соотношение производительных сил и производственных отношений (абстрактная схема, дающая примитивную и в конечном счете искаженную картину общества), а человека понимающей как продукт общественной среды и видящей в нем всегда лишь объект, а не субъект, в доктрине этой нет места проблемам личности и даже самому понятию личности как основной ценности, как микрокосма, равноценного мировому космосу и заключающего в себе всю полноту бытия.

Персонализм, то есть утверждение примата личности над всем остальным, освобождение личности от подчиненности всяческим политическим, идеологическим, экономическим задачам, так называемым «историческим задачам» (излюбленный термин советской пропаганды), персонализм этот в той или иной степени присущ всем самиздатовским авторам. Проблема пробуждения личности от сна бездуховности, например, стоит в центре творчества Владимира Максимова. А этическая проблематика, как уже указывалось выше – стержень всего творчества Александра Солженицына.

Тяга к христианству, религиозное возрождение, наблюдаемое сегодня в русском обществе, и религиозные мотивы в творчестве неофициальных писателей объясняются всё тем же персоналистическим бегством от безличностной и бездуховной официальной доктрины, насквозь материалистичной и детерминистской и, как считают многие из новообращенных христиан, неспособной обосновать абсолютную и бесспорную ценность человеческой личности, а следовательно, и гарантировать ее неприкосновенность.

Усиленное внимание к внутренней жизни человека, подчеркивание необычности ситуации, обстановки, характеров (метод «остранения»), подчеркнутая оригинальность стиля и формы (а иногда даже оригинальничанье) и в конечном счете отвращение к плоскому реализму («описательству», которое заменяется либо документальностью правдоискателей, либо углубленным «знаменательным реализмом» солженицынского типа) – всё это имеет в основе своей всё то же утверждение личностного, индивидуального начала, противопоставляемого обезличенности и непререкаемости общеобязательных догм.

Хотя среди нонконформистов очень распространены скептицизм и эстетизм и хотя это кажется противоречием (при более внимательном анализе это противоречие исчезает, ибо это лишь две разные формы протеста), не менее распространен среди нонконформистов тип писателя-подвижника, писателя-правдолюбца, озабоченного судьбой своего народа. В условиях, когда список запрещенных тем во много раз длиннее списка разрешенных, не удивительно, что каждый, касающийся запретного, чувствует себя первооткрывателем. Солженицынский пафос правды («говорить правду») есть лишь наиболее яркое выражение того чувства, которое движет многими самиздатовскими авторами.