Юрий Мальцев – Вольная русская литература (страница 59)

После смерти известного писателя Бориса Ямпольского (1973 г.) остался его архив – его многочисленные неопубликованные произведения. Сейчас некоторые из них начали распространяться в самиздате, в частности, интересные воспоминания о Василии Гроссмане («Последняя встреча с Василием Гроссманом») и о Юрии Олеше («Да здравствует мир без меня»)[231].

Ямпольский рассказывает о последних месяцах жизни В. Гроссмана, замечательного писателя, аскетичного, серьезного, печального, одинокого, одержимого своей работой человека. Рассказывает, как конфисковали роман Гроссмана: пришли двое, предъявили ордер на обыск, сказали: «Нам поручено извлечь роман». («Извлечь»! Как сказано!) Забрали не только все копии, но и черновики, и материалы, и даже у машинисток, перепечатывавших роман, забрали ленты пишущих машинок. «Что же должен был пережить, передумать писатель, – пишет Ямпольский, – когда забирали у него то, чем он жил десять лет, все дни и ночи, с чем были связаны восторги и страхи, радости, печали, сны».

К этому нужно добавить, что Гроссману еще повезло: если б он не был столь известным писателем, то вслед за своим романом отправился бы на Лубянку, а затем в лагерь и он сам. Он же посмел даже жаловаться в высшую инстанцию – в ЦК – где ему сказали: «Мы не можем сейчас вступать в дискуссии, нужна или не нужна была Октябрьская революция, напечатан роман может быть не раньше, чем через 200–300 лет».

«И самое удивительное, – пишет Ямпольский, – что это было время, когда были опубликованы “Один день Ивана Денисовича”, “Матренин двор”, <…> именно в эти дни в нашем чудовищно путаном обществе арестовали роман Гроссмана, негласно репрессировали его имя». Ямпольский говорит о мало кому известном и потрясающем, на его взгляд, рассказе Гроссмана – «Мама»: дочку расстрелянных родителей из детдома взял и удочерил сам Ежов. Страшны, говорит Ямпольский, были последние дни Гроссмана в его одинокой комнате, в окружении стукачей, подслушивающей и подсматривающей аппаратуры, «в постоянном чувстве чуткого, недремлющего, неустающего электронного уха, которое слушает и слушает день и ночь и кашель, и хрипы, и крики боли, и кажется даже мысли, кажется, всё знает».

Замечателен также вырисовывающийся в воспоминаниях Ямпольского портрет Юрия Олеши, большого писателя, проведшего большую часть своей жизни в нищете, забвении, затравленности, среди обид и огорчений, и тем не менее не утратившего ясности ума и светлого юмора. Как-то уже незадолго до смерти встретил Олеша в кафе «Националь» бездарного, но преуспевающего и почитаемого советского писателя. «Мало пишешь, – сказал он Олеше, – я ведь за одну ночь могу прочитать то, что ты написал за всю жизнь». – «А я в одну ночь могу написать то, что ты написал за всю жизнь», – ответил Олеша. Когда после двадцатилетнего перерыва был переиздан наконец однотомник произведений Олеши, весь тираж был распродан в течение нескольких часов. «Чем молва презрительнее, тем выше положение и официальное признание, – говорит Ямпольский, – чем ужаснее и страшнее официальное проклятие, тем восторженнее народный интерес».

Посмертно обрело известность имя Дмитрия Витковского, написавшего интересные воспоминания, озаглавленные – «Полжизни». Сразу же после окончания университета, в 1926 году, Витковский был арестован «по облыжному доносу». И хотя было ясно, что Витковский ни в чем не виноват, он был отправлен в ссылку в Сибирь. «Мы знаем, что вы не виноваты и ничего не сделали плохого, – сказал следователь. – Но вы немного неустойчивы, вам лучше пожить вне Москвы… Так утверждался новый принцип наказания за еще не совершенные преступления».

Однажды попавший в поле зрения карательных органов человек уже никогда не мог освободиться из их цепких лап. Витковского, едва он выходил на свободу, арестовывали снова и отправляли в другой концлагерь. Он побывал на Соловках, в 1931 году (где заставляли «спать не жердочках», ставили зимой переливать ведрами воду в море, из одной проруби в другую, «пока всю не перельете», и откровенно заявляли заключенным: «Вы присланы сюда не для исправления, а для уничтожения»), затем на строительстве Беломорканала, в лагере на Туломе и в других местах. Интересны наблюдения Витковского над тем, как менялся характер и психология людей по мере того, как усиливался режим диктатуры и террора. В 20-е годы попадались еще надзиратели, жалевшие арестантов и не боявшиеся оказать им помощь. «В то время люди были еще живыми людьми, – пишет Витковский, – даже в ГПУ. Еще не вывелись традиции человечности». Но уже десять лет спустя отчужденность, бездушие, страх, ненависть и подозрительность стали нормой.

Стала известна вторая часть романа Василия Гроссмана «За правое дело». В свое время она была, как уже говорилось выше, конфискована, однако текст романа чудом сохранился. «За правое дело» – монументальное и, по мнению многих, самое глубокое произведение о Второй мировой войне. Это широкая картина жизни советского общества в те годы, поражающая основательным знанием разных сторон жизни, меткостью зарисовок, живостью образов, разнообразием красок и глубиной размышлений.

Известный поэт Владимир Корнилов выступил в последнее время как прозаик. Уже стали известны две его повести «Без рук, без ног» и «Девочки и дамочки», а также роман «Демобилизация»[232]. В повести «Без рук, без ног» удачно и свежо изображена Москва 1945 года, атмосфера и настроения того времени. Всё показывается через восприятие юноши-десятиклассника, и именно это придает повествованию свежесть. Повесть «Девочки и дамочки» описывает наступление немцев на Москву зимой 1941 года. И здесь тоже время взято в довольно узком, но характерном срезе – история одной женской ополченской бригады, посланной на фронт рыть окопы и оказавшейся незащищенной, лицом к лицу с немецкими танками.

Роман «Демобилизация» – очень интересная книга, интересна она не столько своими художественными достоинствами (хотя есть в ней и очень яркие страницы), сколько тщательным воспроизведением советской жизни 50-х годов нашего века. Читая эту книгу, как бы вдыхаешь московский воздух тех лет, ощущаешь атмосферу той жизни. В медлительном и несколько монотонном, детальнейшем повествовании живо вырисовывается и быт московской интеллигенции, и быт советской армии, и духовный климат интеллигенции тех лет. Можно сказать, что свою задачу – сохранить для потомков уже ушедшую навсегда жизнь, тот характерный и неповторимый способ существования, и дать им пищу для размышлений и сравнений – Корнилов выполнил блестяще.

Иосиф Богораз начал писать еще в конце 50-х годов, но только сейчас его произведения стали известны русскому читателю. На Запад проникли его роман «Отщепенец» и повесть «Наседка»[233]. Повесть «Наседка» – произведение, видимо, во многом автобиографическое. В ней рассказывается о массовых арестах среди партработников в 1937 году. Атмосфера в тюремной камере, разговоры заключенных, не доверяющих друг другу, подозревающих друг в друге «наседку» (провокатора, стукача), недоумение арестованных коммунистов и их неспособность понять смысл происходящего – всё это обрисовано очень реалистично и детально. Любопытно обрисована психология арестованного партработника, у которого не оказывается никаких твердых внутренних оснований для осуждения всего происходящего и, наоборот, очень легко – для оправдания: «У меня пропала всякая уверенность, самые бесспорные, казалось бы, истины стали лопаться, как мыльные пузыри. Представления о долге, о чести, об ответственности – всё вдруг пропало, повернулось в новом свете… В частности, понятие о непреднамеренности и субъективной ответственности. Как разграничить: ошибки, так называемое отсутствие умысла, и – преступления явные, караемые по всей строгости закона? Притупление бдительности, например: как прикажете трактовать? Промах? Или соучастие? Антипартийное высказывание: заблуждение? Или выпад, камень за пазухой? Вообще, просчеты всякие – и антигосударственная практика: где, собственно, грань? Весьма скользко, не правда ли? Принимая во внимание специфику нашего строя» (стр. 34).

Стали известны повести Светланы Шенбрунн. Повесть «Двадцать четвертая городская клиническая» – это документальный репортаж о пребывании в обычной московской больнице, не «закрытого» типа, не для привилегированных, а для всех. Низкий уровень профессионализма (особенно при установлении диагноза), теснота и антисанитарные условия, бездушие и грубость обслуживающего персонала – так обрисовывается «бесплатное медицинское обслуживание», которое, к тому же, и не бесплатное: «Я всю жизнь подоходный налог платила», – замечает одна из больных.

Вторая повесть Шенбрунн «Как на речке на Оке» – это очень живое, выразительное, легко и увлекательно написанное повествование об одной маленькой деревушке на Оке. Очень характерны, точно схвачены типы сегодняшних мужиков и баб. Контрастируют с ними реалистично изображенные два интеллигента, приехавшие отдыхать из Москвы в деревню.

И, наконец, следует сказать несколько слов о только что вышедшем на Западе романе молодого журналиста Саши Соколова «Школа для дураков»[234]. Герой романа (от лица которого ведется повествование и который обращается не к читателю, а к самому себе на «ты», к самому «себе другому», к себе двоящемуся) – ученик школы для слабоумных, страдающий сильным нервным расстройством, потерей памяти (у него «выборочная память», хранящая лишь то, что ему хочется сохранить), утратой чувства времени («наши календари слишком условны и цифры, которые там написаны, ничего не означают и ничем не обеспечены, подобно фальшивым деньгам») и потерей чувства собственной идентичности («доктор это называет растворением в окружающем»).