Позиция историков непонятна и неоправданна (пускай она и остаётся на их совести! [не к совести надо призывать, надо создавать новую историческую науку «с нуля»]), каких-либо заслуживающих внимания аргументов у них попросту нет (а потому они вообще не удосуживаются их приводить). Между тем Гостомысл – лицо не фольклорное, а абсолютно историческое: начиная с XV века он упоминается в летописях (например, в Софийских, а также в Рогожском летописце), не говоря уже о последующих [в Будинском Изборнике представлены значение и роль Гостомысла в истории Руси]. Вполне объяснимо, почему крамольное имя было вычеркнуто (вычищено) из более ранних летописных источников – он не вписывался в канонизированную и политизированную историю династии Рюриковичей [здесь проявлена подлость и мошенничество Владимира Мономаха по фальсификации истории Руси]. Переписывать историю или подстраивать её под своё субъективное мнение – дело безнадёжное и неблагодарное. Не лучше ли беспристрастно анализировать имеющиеся факты? [Такой задачи, судя по всему, у ортодоксов не стоит.] В изобилии их как раз и предоставляет Иоакимовская летопись [она, к сожалению, не до конца права…]. История «призвания варягов» изложена здесь не столь упрощенно, как у Нестора, не обладавшего, как бы теперь выразились, всей полнотой информации.
По Иоакиму (и соответственно – по Татищеву), Гостомысл – сын Буривоя (возможно, это даже не имя, а прозвище неистового новгородского князя, данное за его необузданный характер [это настоящее имя]) – быстро смекнул, что худой мир с варягами лучше хорошей войны, и вновь наладил с ними нормальные отношения. Тут впервые в русской историографии появляется формулировка, ставшая, начиная с Ивана Калиты, чуть ли не афоризмом: «И бысть тишина по всей земли…» У Гостомысла было четыре сына и три дочери. Но сыновья поумирали – кто своей смертью, кто пал в бою [все четыре сына погибли во время бури одновременно при возвращении на корабле после битвы с норманнами домой]. Дочери вышли замуж за соседних князей (варягов [именно варягов, соседей-родственников]). Одной из них – Умиле – и суждено было не дать угаснуть древнему роду [это уже басня от правщиков Иоакима] и «дати ему наследие от ложеси его».
Татищев попытался разобраться в запутанных и невнятных сведениях, почерпнутых в Иоакимовской летописи. Он высказал предположение, что легендарный Вадим, предводитель антирюриковского восстания в Новгороде (об этом на основе утраченных источников рассказывается только в одной – Никоновской – летописи), был внуком новгородского старейшины (от одной из безымянных дочерей) [не было восстания в Новгороде, там правил Вадимир (Вадим Храбрый), который стал князем новгородским по завещанию Гостомысла] и, следовательно, двоюродным братом Рюрика. Одним словом, Рюрик вовсе не был лицом невесть откуда взявшимся: в Новгороде его давно и хорошо знали [по завещанию Гостомысла Рюрику передавалась на княжение существующая на тот момент Ладога].
Следующее важнейшее событие русской истории, последовавшее за летописным рассказом о «призвании князей», связано с созданием Рюриком первого очага российской государственности [очаг может он и создал, но только не государственности]. Здесь вновь нас ожидает полная разноголосица [вот] летописцев и нестыковка сообщаемых ими фактов [потому что все сфальсифицировано]. В первую очередь это касается вопроса о первой Рюриковой столице. Сколь вольно и беззастенчиво обращались с летописными текстами последующие редакторы и переписчики, видно хотя бы по одной единственной, но принципиально важной фразе, касающейся распределения русских земель после призвания князей. Во всех современных переводах «Повести временных лет», в хрестоматиях, научных компиляциях и учебниках говорится, что после прибытия на Русь Рюрик стал княжить в Новгороде, Синеус – на Белоозере, а Трувор – в Изборске. В действительности же в наиболее древних и авторитетных летописях про Рюрика сказано нечто совсем другое.
В Ипатьевской (см. её фрагмент, приведённый выше) и Радзивиловской летописях говорится, что, придя в Новгородскую землю, братья-варяги первым делом «срубили» город Ладогу [Ладога уже существовала на тот момент]. В нём-то «сел» и стал править Рюрик [да, по завещанию Гостомысла только в Ладоге]. Следовательно, Ладога является первой столицей [Ладога не была столицей, а уездное второстепенное княжество] новой правящей династии Рюриковичей. Между прочим, в одном из списков «Сказания о Словене и Русе» есть любопытное уточнение: Рюрик «срубил» первую столицу державы Рюриковичей не на том месте, где долгое время находилась всем хорошо известная Старая Ладога – на левом берегу Волхова в 12 километрах от Ладожского озера, а на острове посреди озера: «…А столицу свою Рюрик на острове езера Ладоги заложи…» (это известие вряд ли случайно и требует особого внимания и осмысления) [это подтверждение, что вся начальная академическая версия история Руси сфальсифицирована и шита белыми нитками].
Упоминание Новгорода, как столицы, в конспекте Карамзина, не имеющее никакого отношения к Нестору-летописцу, было немедленно канонизировано, абсолютизировано и объявлено истиной в последней инстанции [вот в этом вопросе Карамзин был прав]. Так вроде бы из благих побуждений происходит элементарный подлог и фальсификация истории. Карамзина по сей день выдают за Нестора, а неискушённому читателю и в голову не приходит, что все это шито белыми нитками. Кстати, самый выдающийся исследователь русского летописания академик Алексей Александрович Шахматов, являвшийся таким же ярым норманистом, как и Карамзин, нигде Ладогу на Новгород не заменял, хотя и не понимал истинной политической и идеологической подоплёки летописных метаморфоз [действительно трудно понять весь тот бред, который наворотила официальная наука; но отмечаем, что Дёмин придерживался неверной позиции: Ладога не столица].
Не может не удивлять также и странная разборчивость в выборе кумиров: выписки Карамзина из утраченной Троицкой летописи признаются более достоверными чем текст самого Нестора-летописца [наглая беззастенчивая работа фальсификаторов], а вот аналогичный конспективный пересказ Татищевым утраченной Иоакимовской летописи, не совпадающей с официальной и официозной точками зрения, считается сомнительным и чуть ли не поддельным.
Имя Гостомысла всплывает в Иоакимовской летописи ещё один раз в связи с женитьбой Игоря, воспитателем которого, как хорошо известно уже из «Повести временных лет», стал Олег (Вещий). У Нестора он назван просто родичем («от рода ему суща»), Иоаким уточняет: Олег – шурин, то есть брат одной из Рюриковых жён [у Рюрика по приезде на Русь была одна жена – Ефанда], скорее всего все той же Ефанды (чужаку доверять сына-наследника было рискованно). Он то и подыскал жену Игорю на Псковщине. Звали будущую русскую святую Прекраса. Но Олег по какой-то неясной до конца причине переименовал её и назвал в соответствии со своим собственным именем Ольгой (в «Повести временных лет» она поименована ещё и Вольгой) [эта девица была родной дочерью Олега, внучкой Гостомысла]. Так вот, у Иоакима подчёркивается, что была Ольга-Прекраса не простого звания, а из Гостомыслова рода (Татищев в примечании уточняет: Ольга – внучка Гостомысла и родилась от его старшей дочери где-то под Изборском [верно]).
Истинный свет на все эти загадки и нестыковки проливает известие Типографской летописи, названной так потому, что один из её наиболее известных списков первоначально принадлежал Синодальной типографии. Здесь прямо сказано, что будущая княгиня Ольга была родной дочерью Олега Вещёго. В таком случае вновь встаёт вопрос о степени родства и правах наследования власти между Гостомыслом и Олегом. Если принять интерпретацию Татищева: Ольга – Гостомыслова внучка от его старшей дочери, то неизбежно выходит: отец этой дочери и есть Вещий Олег, чья фигура сравнима с любым из представителей князей Рюриковичей и подавляющее большинство из них оставляет далеко позади. Отсюда и его законные права на княжение [!]. Так, может быть, именно данный факт старательно изымался из летописей последующими цензорами, дабы у новгородцев не возник соблазн заявить о своих правах на приоритет в верховной власти? [а были для этого прецеденты?]
Если следовать логике Иоакимовской летописи, Олег мог относиться к собственно Гостомыслову и исконно новгородскому роду [нет, Дёмин так и не изучил реальной истории; Олег брат Ефанды, и они выходцы с острова Рюген, ругии]. Этому нисколько не противоречит и сообщение Нестора о том, что Олег, которому Рюрик перед смертью передал на руки и поручил воспитание малолетнего наследника Игоря, был родственником («от рода ему суща») основоположника династии. Родственником можно быть и по линии жены [именно так]. Таким образом, и линия новгородского старейшины Гостомысла – главного инициатора приглашения в правители Рюрика [никто Рюрика в правители не приглашал] – не прерывалась. Что же стало с другими детьми Рюрика (если таковые вообще появились на свет)? Гипотезы возможны самые невероятные. Для фантазии беллетристов здесь вообще безграничное поле деятельности. В целом же перед нами одна из волнующих и нераскрытых загадок далёкого прошлого [никаких загадок при знании реальной истории нет!].
