Ему попутчик как награда:
Пооткровенничаешь всласть!
Глядишь, и сердцу полегчало,
И меньше горечи в нем стало,
Что не от водочного яда…
Да это что ж,
Намек на власть?
Да нет,
На тех, кто к ней дорвался,
На тех, кому она хмельна…
Мужик — он что, оно известно,
Везет телегу бессловесно,
Но как бы он ни надрывался, —
Туда ли катится она?
— Слышь, — он твердит, —
Наш председатель
Все кулаком:
То в стол, то в грудь.
А все колхозные излишки
Текут на разные д е л и ш к и…
а он же, слышь меня,
П р е д а т е л ь!
А вот никак не сковырнуть!
Что тут сказать и что ответить?
Мужик и сам-то с хитрецой.
Порой такого наворотит,
Что не поймешь:
Он «за» или «против»?
И ни к чему ему советы —
Он сам мудрей в конце концов.
А говорит он для острастки,
Чужак ведь что: сошел — и с плеч:
А вдруг свое промолвит
С л о в о?
Глядишь, и в е р с и я готова.
Тогда сельчанам без опаски
Он передаст ч у ж у ю речь.
Что ж,
Человек — он небезгрешен,
Он даже в слабости силен.
Его сомнения, как язва,
На нем,
На теле государства,
И если нынче он повержен,
То завтра, смотришь,
Счастлив он.
Порой ему, чужому счастью,
Завидуем мы впопыхах.
Но и чужое счастье тоже
Сдирало ногти или кожу,
И, может, часто, слишком часто
Оно испытывало страх.
Страх
Перед взглядами знакомых,
Перед упреками родных,
Перед случайностью любою,
Что обливала сердце болью.
Ведь нет их,
Нет пока законов,
Оберегающих двоих.
А двое
Порознь шли по свету,
Их жизнь кружила, как и всех,
И кто мог знать,
В какой дороге
