11 – Легла. Над нею вьется Лель… – Лель – искусственное божество, введенное на русский Олимп писателями XVIII в. на основании припевов-выкриков, в основном в свадебной поэзии: «Люли, лель, лелё». Припевы эти воспринимались как призывание, звательные формы собственного имени. Из этого делался вывод, что Лель – славянский Амур, божество любви.
13 – Девичье зеркало лежит. – Во время святочного гадания «на сон» под подушку кладут различные магические предметы. Среди них зеркало занимает первое место. Все же предметы, связанные с крестной силой, удаляют.
XI–XII. Переправа через реку – устойчивый символ женитьбы в свадебной поэзии. Ср. также образ моста из жердочек, переброшенного через реку, в описании А. А. Потебней гадания «на жениха»: «Делают из прутиков мостик и кладут его под подушку во время сна, загадывая: “Кто мой суженый, кто мой ряженый, тот переведет меня через мост”». Потебня заключает: «Татьяна Пушкина – “русская душой” и ей снится русский сон <…> Этот сон предвещает выход замуж, хоть и не за милого» (Потебня А. Переправа через реку как представление брака // Потебня А. А. Слово и миф. М., 1989. С. 564). Однако в сказках и народной мифологии переход через реку является также символом смерти. Это объясняет двойную природу образов сна Татьяны: как представления, почерпнутые из романтической литературы, так и фольклорная основа сознания героини заставляют ее сближать влекущее и ужасное, любовь и гибель.
XII, 7 – Большой, взъерошенный медведь… – Ср.: «Медведя видеть во сне предвещает женитьбу или замужество» (Балов А. Сон и сновидения в народных верованиях (Из этнографических материалов, собранных в Ярославской губернии) // Живая старина. 1891. Вып. IV. С. 210). Связь образа медведя с символикой сватовства, брака в обрядовой поэзии отмечалась исследователями. Ср. подблюдную песню «к свадьбе»:
Медведь пыхтун,
Слава!
По реке плывет;
Слава!
Кому пыхнет во двор,
Слава!
Тому зять в терем,
Слава!
Ср. весьма распространенный обычай, связывающий медвежью шкуру, а также любой густой мех (ср.: «взъерошенный», «косматый лакей») со свадебной символикой плодородия и богатства: молодых на свадьбе сажают на медвежий или другой густой мех и пр. «Убитую медведицу признают за невесту или сваху, превращенную на свадьбе в оборотня» (Зеленин Д. К. Описание рукописей ученого архива имп. Русского географического общества. Пг., 1914. Вып. 1. С. 259).
Исследователи отмечают двойную природу медведя в фольклоре: в свадебных обрядах в основном раскрывается добрая, «своя», человекообразная природа персонажа, в сказочных – представляющая его хозяином леса, силой, враждебной людям, связанной с водой (в полном соответствии с этой стороной представлений, медведь во сне Татьяны – «кум» хозяина «лесного дома», полудемона, полуразбойника Онегина, он же помогает героине перебраться через водяную преграду, разделяющую мир людей и лес) (Иванов Вяч. Вс., Топоров В. Н. Славянские языковые моделирующие семиотические системы. М., 1965. С. 160–165). В этой, второй функции медведь оказывается двойником лешего, «лесного черта», и роль его как проводника в «шалаш убогой» вполне оправдана всем комплексом народных верований.
XVI—XVII – Содержание строф определено сочетанием свадебных образов с представлением об изнаночном, вывернутом дьявольском мире, в котором находится Татьяна во сне. Во-первых, свадьба эта – одновременно и похороны: «За дверью крик и звон стакана, / Как на больших похоронах» (5, XVI, 3–4). Во-вторых, это дьявольская свадьба, и поэтому весь обряд совершается «навыворот». В обычной свадьбе приезжает жених, он входит в горницу вслед за дружкой. В горнице вдоль по скамейкам сидят гости. Вошедший (как правило, это дружка) обращается к сидящим:
Здравствуйте, гости милосердые,
Прикажите сказать слово легкосердое,
Кто в доме нача́л?
Гости отвечают: Мать Пресвятая Богородица! Дружка молится, потом спрашивает:
Здравствуйте, гости милосердые,
Прикажите сказать слово легкосердое,
Кто в доме хозяин?
Гости отвечают: Леонтий Павлович! (см.: Смирнов А. Песни крестьян Владимирской и Костромской губерний. М., 1847. С. 129–130, 179–180).
Во сне Татьяны все происходит противоположным образом: прибывает в дом невеста (дом этот не обычный, а «лесной», то есть «антидом», противоположность дому), войдя, она также застает сидящих вдоль стен на лавках, но это не «гости милосердые», а лесная нечисть. Возглавляющий их Хозяин оказывается предметом любви героини. Описание нечистой силы («шайки домовых») подчинено распространенному в культуре и иконографии Средних веков и в романтической литературе изображению нечистой силы как соединению несоединимых деталей и предметов. Ср. в вариантах «Вия» Гоголя: «Он увидел вдруг такое множество отвратительных крыл, ног и членов, каких не в силах бы был разобрать обхваченный ужасом наблюдатель! Выше всех возвышалось странное существо в виде правильной пирамиды, покрытое слизью. Вместо ног у него было внизу с одной стороны половина челюсти, с другой – другая; вверху, на самой верхушке этой пирамиды, высовывался беспрестанно длинный язык и беспрерывно ломался на все стороны. На противоположном крылосе уселось белое, широкое, с какими-то отвисшими до полу белыми мешками, вместо ног; вместо рук, ушей, глаз висели такие же белые мешки. Немного далее возвышалось какое-то черное, все покрытое чешуею, со множеством тонких рук, сложенных на груди, и вместо головы вверху у него была синяя человеческая рука. Огромный, величиною почти с слона, таракан остановился у дверей и просунул свои усы» (Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. М.; Л., 1937. Т. 2. С. 574). О сходстве пушкинской «шайки домовых» с образами русской лубочной картинки «Бесы искушают св. Антония» и картины Иеронима Босха на ту же тему см.: Боцяновский В. Ф. Незамеченное у Пушкина // Вестник литературы. 1921. № 6–7. Интересно указание, что копия с картины Мурильо на тот же сюжет находилась в Михайловском (Бродский. С. 236). П, бесспорно, известно было описание нечистой силы у Чулкова: «Вся комната наполнилась дьяволами различного вида. Иные имели рост исполинский, и потолок трещал, когда они умещались в комнате; другие были так малы, как воробьи и жуки с крыльями, без крыльев, с рогами, комолые, многоголовые, безголовые» (цит.: Сиповский В. В. Пушкин, жизнь и творчество. СПб., 1907. С. 470). В повести Ж. Казота «Влюбленный дьявол» бес является в образе отвратительного верблюда, во второй части книги Ж. Сталь «О Германии» (в пересказе «Фауста») П мог встретить в описании Вальпургиевой ночи «полуобезьяну-полукошку». В поэме Г. Каменева «Громвал» читаем:
Духи, скелеты, руками схватясь,
Гаркают, воют, рыкают, свистят…
П уже знал в это время романтический сон Софьи из «Горя от ума»:
Какие-то не люди и не звери
Нас врознь – и мучили сидевшего со мной <…>
Нас провожают стон, рев, хохот, свист чудовищ!
(д. I, явл. 4)
Б. В. Томашевский опубликовал замечания и поправки П на чистых листах, вплетенных в подготавливавшийся им для отдельного издания экземпляр первой части романа (главы первая – шестая). Здесь встречаем рисунок к строфе XVII пятой главы – скачущая мельница, череп на гусиной шее и пр. (см.: Временник, 2, вклейка между с. 8 и 9). Можно отметить, что такое изображение нечистой силы имеет западноевропейское происхождение и не поддерживается русской иконографией и фольклорными русскими текстами.
XVIII, 5 – Он там хозяин, это ясно… – Сцена связана, с одной стороны, с балладой П «Жених»:
«Мне снилось, – говорит она, —
Зашла я в лес дремучий,
И было поздно; чуть луна
Светила из-за тучи <…>
И вдруг, как будто наяву,
Изба передо мною <…>
Вдруг слышу крик и конский топ… <…>
Крик, хохот, песни, шум и звон… (II, 412–413)
Разбойники «за стол садятся, не молясь / И шапок не снимая» (Там же). Старший разбойник убивает на пиру девицу-красавицу (см. подробное сопоставление «Жениха» со сном Татьяны в статье: Кукулевич А. М., Лотман Л. М. Из творческой истории баллады Пушкина «Жених» // Временник, 6. С. 72–91). С другой стороны, текстуальная зависимость связывает это место «сна» с «Песнями о Стеньке Разине» (1826):
На корме сидит сам хозяин,
Сам хозяин, грозен Стенька Разин (III, 23).
В третьей из песен стих: «Что не конский топ, не людская молвь» (III, 24) перекликается с «людская молвь и конский топ» строфы XVII. Сюжет о герое-разбойнике подразумевал сцену убийства. Стенька Разин
В волны бросил красную девицу,
Волге-матушке ею поклонился (III, 23).
Такая возможность потенциально присутствует и в сне Татьяны, которая находила «тайну прелесть» «и в самом ужасе» (5, VII, 1–2). Однако П, видимо, была известна и другая сюжетная возможность: жених (или похититель) – разбойник убивает брата своей невесты.
Захотелось красной девке за разбойничка замуж.
Как со вечера разбойник он сряжался под разбой;
На белой заре разбойник он двенадцать коней вел;
На тринадцатом конечке сам разбойничек сидит;
Подъезжает же разбойник ко широкому свому двору;
Он ударил же разбойник копьем новым ворота:
«Отворяй, жена, ворота, пущай молодца на двор;
Принимай, жена, рубашки, не развертывай – примай!»
Не стерпела, поглядела, чуть опомнилась млада:
«Ты, разбестия-разбойник, погубитель, супостат,
Ты на что убил, зарезал брата роднова мово?» 
