Юрій Липа – Петька Клин, налётчик (страница 3)

Белокурый, с белесыми ресницами и бровями, испуганный, помешавшийся от близкой смерти, слюнявил слова молодой подельник Петьки - вор тупой и мстительный - Васька Мацан. Он часто сидел по тюрьмам, старшие воры высмеивали его сгорбленную фигуру и втянутую в плечи голову.

– Ты Иуда! – спокойно сказал Петька, глядя на него сверху. Ты, - и добавил самую непристойную брань, которую знал. - За что ты хотел меня убить?

«Алмаз» снова выстрелил и снова промахнулся. Столб воды поднялся и упал на барку.

- Фартовый ты, очень удачный, всё тебе, как из рукава сыплет: тебя все хвалят, тебя девки любят, о тебе песню сочинили - мямлил белобрысый, съёживаясь от грохота взрыва и взгляда Петьки. - Я хотел, чтобы и обо мне знали и пели, я тоже... теперь, прости, Петька, - и так все погибнем.

- Ты... - с отвращением буркнул Петька и поднялся, как под ударом бича; его сильное и изящное тело не хотело погибнуть, а упоминание о песне придало ему веры в себя. – Ты.. – и он оттолкнул ногой Мацана, оттолкнул, не глядя, не имея времени на ярость; глаза Петьки блестели, а походка отображала его кошачью ловкость и волчью жестокость. Уходя, сбросил с себя лишнюю одежду, ботинки и, не задумываясь, не останавливаясь, бросился в море.

Вынырнул, рванулся и поплыл, не выбирая, напрямую, инстинктивно, решительно и быстро.

Инстинкт не обманул его, через час Петька увидел силуэт стройной Генуэзской башни на Золотом берегу, где темнели кипарисы и туи, где голубели и белели крыши вилл, где, упав на золотой песок между красными скалами, можно сладко думать о бытии.

Вор лежал измученный. «О Мари, о Мари!» - пел над ним неаполитанскую песенку чистый женский голос и тоскливо гремел клавир в ближайшей вилле.

«Алмаз» выстрелил ещё несколько раз. Революционные артиллеристы не являются блестящими, но и они могут наконец попасть. С пробитым бортом, повреждённым средним помостом, барка зачерпнула воды, однако не утонула. Последние выстрелы окончательно разнесли её на куски.

V

Разом проходящая большая опасность даёт здоровым людям ощущать мир стократно ярче. Петька чувствовал в себе силу непомерную, а дерзость его не имела границ. Это был апогей его воровской романтики. Он окончательно выбрал себе профессию налётчика и здесь в изобретательности и отваге превзошёл своих предшественников.

Одновременно все поступки Петьки приукрасили оттенки живописности; окружение от него ждало игры и он давал эту игру всем существом во время опасности и во время отдыха.

Он чувствовал себя даже поэтом. Когда гармошка играла фруктовый танец, или другие воровские куплеты, рьяно и резко распевал он строки о собственных удачных походах и хвастался своей добычей, притоптывая с важным лицом в кругу интересующихся слушателей.

Однажды во время такого танца показалось ему, что на расстоянии нескольких шагов появилась сгорбленная фигура Мацана.

- Стой, Васька! - с радостной злобой выкрикнул Клин и, когда тот не послушал, поднял с земли красный, как кровь, обломок гранита и бросил вслед фигуре.

Незнакомец обернулся, - нет, это не был Васька Мацан!

Налёты Петьки были насмешками над большевистскими институтами правопорядка. За его голову определили большую денежную премию; на него охотились и большевистские патрули и даже не большевики, чтобы получить награду. А он, сочетая неразумную небрежность о собственной безопасности с поражающими остроумием уловками, ускользал из рук преследователей.

Последнее приключение Петьки Клина произошло на улице Болгарской, воспетой во многих воровских песнях. Болгарская принадлежала тогда к району деятельности Петьки.

В глухую ночь зажёгся одноэтажный дом, зажёгся снизу, как огромный костёр, грохоча огнём и пахнущий дымом и сажей. Воды не было тогда в Одессе: водовод не давал тогда воды из Днестра, и пожарные, разбивая крюками и топорами соседние деревянные пристройки, ликвидировали пожар. Дом должен был сгореть. Отряд милиции встал вокруг, не пуская интересующихся жителей близко к пожару. Заходилась кучка погорельцев в белье.

В это время появилась в окне первого этажа чёрная ладная и знакомая фигура с небольшой сумкой через плечо. Фигура сделала приветственное движение для толпы вокруг.

- Это Петька Клин! – закричали голоса оттуда. - Здрасьте, Петька Клин!

Приблизившаяся милиция и патруль красноармейцев не задумываясь открыли беспорядочную стрельбу по силуэту воровского героя.

Петька Клин исчез, но снова коротко появился в окне, чтобы показать толпе, что ему ничего не сделалось. Рёв радости и похвалы был ему ответом и не умолкал долго, хотя Петька исчез в глубине покоев.

Неизвестно, сам ли он поджёг этот старый деревянный дом, явился ли на пожар, чтобы «купить» кое-что для себя? Может его звало зрелище и удивление толпы? В любом случае на его судьбе отражалось клокотание сотен удивлённых голосов и это была самая сладкая музыка для него. В покоях было полно дыма, но Петька, не зацепив ни кресла, ступал мягко, умело находил самое ценное и бросал в мешок. Ещё несколько минут, и он имел намерение через чердак подняться на крышу, а оттуда на другие, и исчезнуть.

Солдаты перестали стрелять и хмуро смотрели в огонь и дым, раздражённые ругательствами и насмешками обрадованной толпы. Наконец командир патруля, тихо поговорив с начальником милиционеров, обратился к патрулю с восклицанием:

- Смирно! Кто хочет добровольно идти ловить Петьку Клина? - и напомнил о денежной награде и о служебном повышении. – Пусть выступит вперёд.

Ни один из солдат не выступил: все молча смотрели, как огонь, уничтожив дверь партера и рамы окон, лизал первый этаж.

- Значит ты пойдёшь, - коротко указал офицер на первого из ряда солдата, высокого и щербатого рыжего. Тот выступил бледный, снял шинель и, не сводя глаз с пылающей двери, пошёл прямо на неё, как лунатик. Дерево шипело, трещали срубы, пламя отражалось на медных касках пожарных. Однако едва рыжий вступил в проём двери, как большая балка, искрясь в дыму мелким пламенем, упала на несчастного, раздробив ему череп. Одежда его сгорела сразу; обугленная чёрная кожа скворчала и лопалась, обнажая красные мышцы. Руки и ноги начали корчиться. Мышцы живота и хрящи рёбер пережглись, начали распадаться суставы. Женщины в толпе вскрикнули.

Офицер стоял, ничего не говоря, у застывших в напряжении солдат, - и на этот раз Петьке видно было суждено уйти.

Тогда, словно одержимый бешенством, с взбаламученным лицом продрался сквозь ряды милиции невысокий блондин и встал перед офицером.

- Я достану Петьку Клина! - крикнул он, а его белесые ресницы дрожали и бесцветное смятое лицо было осмысленно переполнявшей его глубочайшей, поскольку почти беспричинной ненавистью.

Офицер повторил ему слова о награде и дал револьвер. Мацан (ибо это был он) не взял ничего, он смерил намётанным глазом горящий дом и вдруг, бросившись вперёд, как голодный зверь, начал выцарапываться по желобам и опорам на крышу дома. Горячее железо жгло ему руки, желоба не раз отламывались под его тяжестью, но он лез упрямо и приближался к цели.

Толпа замолчала. По правой и по левой стороне стояли сотни людей, запрудив длинную улицу.

Наконец Мацан встал на крыше, однако все молчали, всматриваясь в его силуэт. Начальник патруля взял папироску, постучав ею о металлический портсигар.

Почти одновременно с немного растерянным силуэтом Мацана вынырнул второй силуэт, виноватый, решительный, напряжённый. Вынырнул, положил награбленные вещи, и два врага бросились друг на друга. Не дрались на ножах: душили друг друга, царапали ногтями, кусали взбешённо и слепо. Вокруг сотни голов качались в такт их борьбы. Офицер как стал с не зажжённой папироской, так и остался стоять.

Петька Клин был немного меньше своего противника, но жестокость, скорее какое-то право на жестокость наполняло радостью всё его тело. Он чувствовал, что его враг слабеет, и с проклятиями бессмысленно и неосознанно тащил Мацана на край крыши.

Там и повисли они: две чёрные фигуры, облитые красным заревом, безликие и бесчеловечные, иногда показывая белые немилосердные клыки.

Мацан упал. Петька давил на его грудь коленом, духота лишила поверженного чувств, — слепой, глухой и беспамятный полетел он на горящие балки и доски.

Никто не стрелял в Петьку, когда он тяжело поднялся на ноги и шаткой походкой сделал несколько шагов по крыше. Он был утомлён, и то не столько борьбой, сколько покушением на его славу, покушением неустанным, терпеливым и лютым. Васька Мацан слишком преследовал Петьку, чтобы можно было так легко уверовать в смерть Васьки. Петька Клин сделал несколько шагов, заколебался и снова пошёл на край крыши.

И это было началом его конца. Он взглянул вниз, где лежало тело задушенного Васьки, дым клубами покрывал его и Петька зашатался, блекло улыбнулся к толпе и потерял равновесие. Только это, а не пули, засвистевшие вокруг него, заставило его спрыгнуть на землю.

Он упал, но сразу поднялся: его ожоги были незначительны. Петька Клин побежал и был сразу окружён солдатами.

И сразу покой воцарился в этом храбром и преступном творении. Налётчик Петька Клин знал, что его ждёт. Налётчики, пойманные на месте, должны быть расстреляны.

С офицером говорил презрительно и беспардонно, на вопрос: где его сообщники? - показал широким жестом толпу направо, а затем налево от себя. На вопрос о прозвищах сообщников засмеялся и ничего не сказал.