Юрій Липа – Петька Клин, налётчик (страница 2)
Петька Клин пробежал ещё немного и стал, держа в руках нож.
За ним бежало только трое, из них один широкоплечий, опередив своих, приблизился к Петьке в несколько прыжков, замахнулся, не попал, и упал с кощунствами на устах, упал навзничь как скошенный, неподвижный.
Петька опять принялся бежать.
Эту часть города, где они теперь бежали, он знал как нельзя лучше. Открытые ворота и сад за забором манили его: он перемахнул забор и перед тем, как исчезнуть в спасительной зелёной тишине и темноте, - оглянулся.
За несколько десятков шагов от него были трое, что ругались и грозили ему, чуть дальше двое нагнулось над раненым, из проколотой груди которого вырывался свист, а он, запененный кровавой пеной, хрипел: «Жди, я же тебя, я же тебя достану!» Где-то вдалеке молча бежал один отсталый.
Врождённое чувство театральности Петьки победило эту волну страха, - он выглянул над забором, хотя бросить им несколько насмешек, и вдруг красным огоньком сверкнул револьвер в руке одного из преследователей, выстрелил и другой. Петька исчез, как марионетка потянутая за шнурок.
В темноте большого сада удивление охватило его, они стреляли в него, это не была обычная драка, кому-то понадобилось убить его.
III
Большевики имели разные рецепты для доказательства, что авторитет власти не погиб окончательно и что на романтическую озверелость населения у них найдётся математическая озверелость чрезвычайки. Расстрелы были аккомпанементом к самым нелепым приказам. Тем более для мобилизационных приказов.
Воровские кварталы они сумели прибрать к рукам: не зря столько воровских «авторитетов» и «жуликов» были их комиссарами.
Под влиянием убеждений расстрелами и агитацией за «самое настоящее правительство пролетариата» подвинули на призыв и пригород, и образовали несколько специальных полков имён кого из выдающихся красных. А первый «коммунистический» полк состоял исключительно из воров. Среди них был и Петька Клин, подтянутый всеобщим движением.
Это было весной двадцатого года, когда полк должен был отправиться в поле. Сборным пунктом этого полка был главный дворец Одессы, и ни один полк не отправлялся так живописно.
Воры сняли всех лучших извозчиков, которых могли найти, и отправились на дворец гуськом: фиакр за фиакром. В каждой повозке сидел новоиспечённый коммунистический герой, имея рядом для потехи сердца некую Соню или Шуру. Были целиком пьяны, пели свои воровские песни, где сравнивали воров с лимонами в липовой аллее, и играли на ручных гармошках.
С таким же весёлым шумом отправились они, попрощавшись со всеми и выслушав несколько комиссарских речей.
Одесса-Главная лежит, как известно, внутри города и поезд останавливается ещё несколько раз на меньших станциях Одессы.
Когда военные теплушки стали по часу езды на Одесса-Товарной, хмель начал опускать голову Петьки Клина и отрезвлённый он выглянул через дверь. Неспокойная, шумная и весёлая Одесса говорила ему каждым домом, каждым камнем и силуэтами прохожих. Из Старого базара, Петька видел, возвращались птичницы с голубями, с курами, одетые в оранжевые, голубые и фиолетовые шали, дикие крестьяне-каменщики шли толпой к Нерубайску, белые от пыли, как дьяволы летели на пустых биндюгах биндюжники, немцы-колонисты в серых фуражках медленно везли вино на продажу, у дороги стала толпа сапальниц из Дальника, крепких, насмешливых, высокогрудых, в красных и жёлтых платках.
Взвился ветер, и Петька втягивал в себя запахи моря, смолы и вяленой рыбы. Море отозвалось к нему издалека. Море, самое красивое, самое славное и могущественное, у которого Петька вырос, ловя рыбу на пропитание самоловом, вытаскивая из пещер мидий и раков, купаясь в солнце, солёной воде и своеволии. От моря и возникла его любовь к красочности и разнообразию.
Петька Клин взглянул на похожие фигуры товарищей в наглаженных, зелёных рубахах, на подлое внешнее единообразие, - страх охватил его за своё будущее и вдруг, улыбаясь жёлтыми глазами, спел он о чрезвычайном воре-боге, которому перед судом всё равно, сколько зарезал и убил, но не всё равно ему, что его подельники теперь без него будут воровать и грабить.
Потом, сплюнув и обругав осоловелых товарищей, содрал с себя солдатские лохмотья с отличиями, ловко выскочил из теплушки, подбежал немного, сделал несколько срамных движений в сторону медленно уходящего поезда и нырнул между жёлтых домов.
Весть о бегстве Петьки Клина сразу распространилась среди воров, и хмель стал покидать их, а ненависть к официальным властям возобладала над страхом перед расстрелами. Воры последовали примеру Петьки.
Когда поезд доехал наконец к Одессе-Заставе, от 1-го «коммунистического» полка осталось из семисот семнадцать солдат, и то только потому, что они, упившись беспробудно, никуда убежать не могли.
Тогда пели:
И голодная и холодная Одесса смеялась над этой историей!
IV
Большевистские власти, оскорблённые в своих амбициях, постановили отомстить. Лукавства и ловкости им было не занимать. Через несколько месяцев добилась своего.
Бывшие солдаты 1-го коммунистического полка ловлены всеми способами. Одни пойманы без хлопот, потому что воры, обманув большевиков и высмеяв их, забыли о них быстро и основательно. Вторые пойманы после более длительных предварительных исследований. Петька прятался долго и клялся, что не дастся живым, однако его поймали сонного в его тайнике и, тяжело избив за попытку бежать, привели как всех к портовому военному комиссариату.
Там уже было несколько сотен его товарищей. Некоторые сидели молча, думая о своём близком расстреле за дезертирство, а большинство ревело беспечные песни, некоторые даже имели с собой немного самогона. Что делать с ними, того никто не знал.
В конце концов мертволицые китайцы загнали их штыками к огромной барке. Чернявый комиссар без пафоса, давясь, прочёл им распоряжение, что они, как дезертиры, должны быть отставлены к диспозиции военной власти в Севастополь. Кончив, махнул рукой и, попираемые штыками китайцев, арестованные влились длинными прядями в чёрную внутренность барки.
Над их головами задраили люки, через несколько минут малый паромный катер потянул дебелую и широкую барку дальше и дальше за мол и маяк одесский, вдоль берега Аркадии, и наконец барка закачалась на волнах открытого моря. На небе плыли оливковые облака, между ними и волнами полыхали молчаливые чайки.
В середине барки поначалу было тихо, затем отозвалось несколько злобных и тревожных голосов: - Ломи, братцы! Разве нам погибать? Потом заговорили другие, наконец почти из всех уст вырвался рык злобы и отчаяния.
Всё увеличивавшаяся духота побуждала почти до безумия: сотни рук били в стены, в потолок и дно барки, пока нашли слабое место: люки барки начали умеренно подниматься и опадать, медленно извивались засовы; извне казалось: барка дышит как большая жаба. В конце изогнутые ригели и большие замки разломались, треснули доски дверей, и узники выскочили на помост.
Впереди всех с толчёными до крови кулаками, как разъярённый зверь, выскочил Петька Клин, прыгнул по-кошачьи, и встал. Нигде на палубе не было видно ни сторожа, ни вообще человека.
Петька подбежал к краю барки: где-то вдалеке убегал, попыхивая дымом, катер. На горизонте показалось какое-то судно. А вокруг фиолетовое море, покрытое серым сумрачным небом. Беспокойство узников перешло вдруг в уверенность, что их хотят предать смерти от голода. Ругательства, смешанные со слезами бессилия, посылали заключённые вдогонку исчезавшему катеру. И чем меньше делалось пятнышко-силуэт пароходика, тем истеричнее проклинали и плакали узники.
Петька Клин молчал. Его небольшая фигура напряглась, он смотрел в другую сторону и, казалось, нюхал воздух.
Силуэт другого корабля показался знакомым: Петька напрягал зрение, присматриваясь к нему. Между тем корабль, зловещий и серый, исполнял какие-то манёвры, вдруг сверкнула золотая черта в облаке белого дыма над его бортами, и звук выстрела рассыпался в пространстве.
- Это «Алмаз» в нас стреляет, братцы! - вернулся Петька к умолкшим товарищам и добавил: - Теперь, должно быть, смерть к нам приходит.
Когда ещё можно было сомневаться при первом неудачном выстреле, то при втором обломки злобно плюхнулись вокруг барки. Дело было ясно: «Алмаз», военный крейсер, имел приказ большевиков затопить барку дезертиров.
На помосте барки поднялся шумный и беспомощный шорох. Некоторые надеялись ещё спастись, мол, не попадут, некоторые готовились к прыжку в воду, не зная, в какую сторону плыть, некоторые извивались от бессилия, не умея плавать, не зная, что делать.
Один Петька Клин, сев на перила, казалось, закаменел: где и насколько далеко они есть от берега, это единственное царило в его мыслях. Однако мгла не давала ему увидеть берега, а как долго вёл их барку катер, не мог он счесть взаперти.
В это время кто-то упал к его ногам, обвив его колени руками.
– Петька! - язык его прерывали всхлипывания. – Петька, прости меня, товарищ! Перед смертью прости мой грех! Прости, всё равно тут погибнем! Это я в тебя стрелял на мосте на Мельницах, это я уговаривал людей, чтобы тебя убили, когда ты возвращался из «Урании», это я теперь солдат навёл на тебя сонного!