Юрий Лимонов – Владимиро-Суздальская Русь (страница 21)
Известный патологоанатом проф. Д. Г. Рохлин рисует на основе своего анализа скелета князя Андрея потрясающую картину. Серия ударов, последовавшая за ударами Петра, заставляет предположить, что в страхе и ярости заговорщики убивали не только не сопротивляющегося, но даже неживого человека. Вот вывод экспертизы: «Только один из ударов был нанесен противником, стоящим лицом к нападаемому, правильнее, несколько сбоку и спереди. Это был сравнительно легкий удар рубящим оружием (саблей или мечом) по левой ключице». Действительно, это был сабельный удар, нанесенный Андрею еще при борьбе на пороге спальни. «Все остальные ранения были нанесены сбоку и сзади или уже по лежачему. Сбоку и сзади опытным бойцом был нанесен удар мечом по левому плечу, вызвавший значительное кровотечение и сделавший Боголюбского длительно небоеспособным (это удар Петра. —
И, наконец, основное заключение специалиста: «Этого, конечно, не бывает ни в единоборстве, ни в сражении. Это нападение нескольких человек, вооруженных разным оружием, с определенной целью — не ранения, хотя бы и тяжелого и в дальнейшем смертельного, а убийства тут же на месте».[307]
Убив князя, заговорщики вернулись во дворец. Здесь при входе в башню находился, видимо, связанный «милостьник» князя Прокопий, голосу которого подражал один из убийц, когда обманом хотел проникнуть в спальню Андрея. Лишний свидетель не был нужен заговорщикам. Они убили его. Затем поднялись на второй этаж башни, где хранились княжеские сокровища: «идоша на сени и выимаша [выбраша — X. П.] золото и каменье дорогое, и жемчюг, и всяко узорочье.» Драгоценности были снесены вниз, погружены на коней княжеских слуг и «послаша до света прочь», т. е. до зари были отправлены из Боголюбова. Было захвачено и оружие, хранившееся во дворце и предназначенное княжеским слугам. Летописец пишет: «а сами воземьше [въземше — X. П.] на ся оружья княже милостьное».[308]
К утру все было кончено. В руках заговорщиков оказалась резиденция князя, оружие и казна.
Рассмотрение внешней стороны событий, произошедших в ночь на 29 июня 1174 г., может привести к элементарному объяснению схемы поведения участников драмы, а также их действий и причин, побудивших к убийству. В самом деле это подтверждает как будто и местный летописец. Все было предельно просто. Участники событий — приближенные слуги Андрея. Мотивы преступления — страх перед князем, который из-за своего дурного характера мог казнить без всякой вины (?) своих приближенных. А отсюда вытекает действие испуганных людей: стихийный, спонтанный протест против жестокого и агрессивного самодура. Этот протест выразился в непроизвольном, необдуманном, возможно, даже для самих участников акте — в защите своей безопасности, которая подразумевала устранение носителя зла. Так сказать, непредумышленное убийство. Другими словами, несчастье. Характерно, что, несмотря на известное осуждение убийства, владимирский летописец почти не стремится задержаться ни на подлинных причинах убийства, ни на критике содеянного. Осуждение летописца исходит из общеморальных постулатов, из абстрактно-христианских этических понятий. Он, скорее, осуждает убийство вообще, нежели убийство Андрея (добавим, благодетеля и патрона церкви, при которой велась летопись). Отношение летописца к происшедшему, пожалуй, можно свести к моральной сентенции: это убийство, как и любое другое убийство, — зло, и только. Все это чрезвычайно симптоматично и еще раз указывает не только на работу позднейших редакторов, но и на отношение церковников Владимира к политике Андрея в последние годы его правления.[309]
Тем не менее специфика летописных источников такова, что тщательный анализ известий заставляет прийти к выводам, значительно отличным от тех, которые можно сделать при чтении весьма бесстрастной и довольно лаконичной статьи, посвященной событиям конца июня 1174 г. Оказывается, корни и причины (а также организация) убийства значительно глубже и сложнее, чем стихийное негодование нескольких пьяных слуг. А следовательно, полагаться только на схему внешнего хода событий не представляется возможным.
Попытаемся разобраться во внутренних закономерностях событий. Прежде всего определим социальный облик непосредственных убийц Андрея Боголюбского, а также чьи интересы они представляли. В заговоре и убийстве принимал участие Амбал Ясин. Его летопись характеризует следующим образом: «Амбал ключник Ясин родом тот бо ключь держашеть у всего дому княжа, и надо всими волю ему дал бяшеть».[310] Итак, это один из самых близких приближенных, личных слуг. Он домоуправитель, дворецкий, мажордом. Амбал пришлый. Его прозвище показывает, что он прибыл с Кавказа. «Ясин» — это ас, осетин.[311]Основываясь на полном доверии князя — владельца замка, огромных сельскохозяйственных и лесных угодий домена, он, как указывает летописец, мог самостоятельно распоряжаться хозяйством патрона, лично докладывать своему господину и даже мог входить в его собственные покои и спальню (высшая степень доверия), чем и воспользовался, когда украл из «ложници» личное оружие Андрея. Естественно, при таком влиянии и таких возможностях можно было приобрести богатство. Тем более что со своей родины на Русь он пришел бедным, захудалым, одетым в рубище. Когда разряженный в роскошные одежды, украденные у князя, мародер Амбал стоял наутро после убийства у окна дворцового перехода на втором этаже и с руганью отказался дать Кузьмище Киевлянину, очевидцу смуты в Боголюбове, хоть какую-нибудь тряпку, чтобы прикрыть растерзанный труп своего благодетеля и хозяина, валявшегося на земле, то ему был брошен следующий упрек: «. помнишь ли жидовине вь которых поротех [портех — X. П.] пришел бяшеть? Ты ныне в оксамите[312] стоити, а князь наг лежить!» Итак, Амбал — это очень богатый, влиятельный человек. Тем не менее его социальное положение — слуга князя. Он мог быть как лично свободным, так и зависимым человеком. Статья 110 Пространной Русской Правды указывает, что холопом, т. е. зависимым, несвободным человеком, может стать каждый, кто «тивуньство без ряду или привяжеть ключь к собе без ряду, с рядомь ли, то како ся будеть рядил, на том же стоить». Таким образом, если Амбал не заключил ряд — договор со своим нанимателем об условиях работы в качестве ключника — домоуправителя, то он лично несвободный человек, если заключил, то свободный.
Кроме Амбала в убийстве принимал участие и другой «иностранец» — Офрем Моизович.[313] Он также был на службе у князя. И, наконец, Яким Кучкович, который прямо определен, как «вьзлюблены» слуга Андрея. Надо полагать, что и его брат, казненный князем, тоже принадлежал к этому сословию. Видимо, можно признать, что в заговоре участвовали приближенные княжеские слуги. Это особая категория феодального общества — министериалы, милоственники. По отношению к ним князь — их хозяин и господин. Недаром Московский свод 1480 г., рассказывая о заговоре против Андрея, сообщает: «И совещаша убийство на господина своего и кормителя».[314] А Ипатьевская летопись прямо говорит, что заговорщики, ограбив княжескую казну и арсенал, погрузили сокровища и оружие на «милостьные коне» и «почата совокупити дружину к собе».[315] Лаврентьевская летопись приводит этим милоственникам свой синоним — «дворане», т. е. слуги двора князя.[316]Рассказывая про убийство, древнейший летописный памятник — Синодальный список Новгородской первой летописи — прямо указывает: «Убита Володимири князя Андрея свои милостьници.»[317]Новгородская IV летопись не расшифровывает социальной принадлежности убийц: «Убиен бысть Андреи Юрьевичь князь Боголюбьскии от проклятых Кучковичев.» Но зато Софийская I дополняет: «свои милостивници были, а нынеча окааньнии убиици Кучьковичь».[318] И, наконец, очень четко определяет принадлежность заговорщиков сводчик Московского летописного свода 1480 г., который пользовался двумя источниками — и южным (киевским?), и местным владимирским. Разъясняя рассказ о непосредственных исполнителях покушения, он пишет: «быша бо вси милостивници у князя, се же быша и убиици его оканнии Кучковичи».[319] Итак, убили Андрея министериалы.
На основании социальной принадлежности убийц можно полагать, что прослойка княжеских слуг, милоственники, мелкие служилые феодалы, дворяне, была враждебна политике Андрея. Причины подобного отношения, видимо, были весьма разнообразны. На одну из них, может быть основную, источники указывают. Речь идет о бесчисленных походах. Милоственники, дворяне, служилые феодалы к началу 70-х гг. XII в. стали относиться отрицательно к воинственной политике князя. «Людье» было недовольно бесконечными походами.[320] Только за последние 10 лет своего правления (с 1164 по 1174 г.) Андрей совершил два огромных похода на Киев, два на болгар, два на Новгород, с которым воевал в общей сложности три года. Это не считая мелких «экспедиций» на восток и юг. В последний период правления Андрея походы совершали даже чаще, чем во времена его отца, Юрия Долгорукого, всю жизнь воевавшего за киевское наследство. В результате далеких походов от «людья», мелких феодалов, младших дружинников, свободных смердов-ратников требовалось огромное материальное и физическое напряжение. Ведь именно на них ложилась вся основная тягота войны. Добыча, пленные не восполняли «людью» потери сельскохозяйственной продукции, в скотоводстве и торговле. Феодальная земельная рента составляла большую ценность, нежели ее примитивная форма в виде захвата добычи. Кроме того, поход мог закончиться для воина весьма плачевно: смертью либо потерей трудоспособности из-за ранения или болезни. Тем более что основную выгоду от завоеваний получало не «людьё», а князь и бояре. Таким образом, все это аккумулировало недовольство как раз в той среде, которая должна была поддержать Андрея, пытавшегося прекратить феодальную анархию и оградить страну, мелких феодалов и горожан от своеволия бояр.