Юрий Леж – Агенты Преисподней (страница 62)

– Грешная душа, именуемая Мариной-Нектой? – важно вопросил-вызвал лохматенький, деловито подбоченясь и оглядывая просторный зал, заполненный столами, бумагами, мерцанием компьютерных экранов, с таким видом, будто и не подозревает вовсе за кем его послали.

– И чего? – от неожиданности вызова – ой, неужели! – девушка едва не выронила бумаги из рук.

– Прошу, васятельства… – сюсюкнул бесенок и картинно изогнулся в поклоне, даже ножкой шаркнул от чувств-с, мохнатой лапкой указывая прямиком на стену, в которой завихрилась, образовалась непонятная дыра в человеческий рост, наполненная разноцветными мыльными пузырями, которые, хоть и бурлили внутри, наружу, в помещение бухгалтерии, показаться не смели.

– Эх! – вскрикнула от неожиданно навалившегося ощущения близкой свободы и собственной кому-то нужности Некта и резким жестом запустила к потолку до сих пор сжимаемые в руке сшитые тонкой металлической скобкой бумаги. – Веди, лохматый…

… и не раздумывая шагнула первой в переливающийся хаос в стене, чтобы очутиться – в несколько театрализованном, но очень реальном, живом крестьянском дворе века этак восемнадцатого, не раньше.

У бревенчатой массивной стены, видимо, изображающей амбар, была установлена парочка козел – простых толстых бревен, положенных на крепкие распорки, похожие на косые андреевские кресты. Животом на бревнах, со связанными внизу руками, но свободными ногами, лежала парочка обнаженных тел – одно явно юношеское, мальчишечье, второе – девичье, как смогла рассудить лишь по торчащим пухлым задницами Некта. По обе стороны от тихо, с переливами, постанывающей, подвывающей на козлах девицы стояли здоровенные бородатые мужики в армяках, зипунах – ну, или как там еще называли эти длиннополые пальто-непальто в те далекие времена? – в лаптях на крепких мощных ногах, с длинными плетками, которыми они поочередно охаживали уже покрасневшую от ударов спину и попку неведомой девицы. Пороли её неторопливо, без какой-то злости и остервенения, так, как просто положено пороть раз в неделю для порядка и почитания. Еще один, похожий, как близнец, мужик подтащил ко вторым козлам деревянную бадейку с водой и опрокинул ледяную жидкость на сомлевшего, видимо, от плеточных ударов мальчишку, который тут же встрепенулся, приподняв голову. Неподалеку от стены возвышалось массивное, крепкое, будто вросшее в землю кресло, на котором восседала женщина лет сорока в старинном платье с открытыми плечами, низко опущенным лифом, пышными юбками. Красивое лицо женщины то и дело искажали судорожные гримасы, отражающие, видимо, все её чувства к происходящему – от грозного: «Дайте срок! Всех запорю!» до жалостливо-просящего: «Помилосердствуйте, нельзя же так…»

– Дальше, дальше, дальше… – едва заметными, можно сказать, воздушными движениями подпихивая Некту к бревенчатой стене проговорил, да что там, пропел бесенок за спиной.

– А это?.. – не поленилась обвести рукой неожиданную сцену, возникшую за стенами бухгалтерии, сопровождаемая лохматым агентесса.

– Ах, это… барыня-с… любила крепостных своих пороть дел не по делу… шибко так любила, – пояснил лохматенький, приноравливая свою речь к увиденной эпохе. – Да и детки её, как в возраст-то только вошли – тоже полюбили глядеть на такое… чтобы, значит, в кровь, да до смерти… ну, грешные-то, живущие которые, их сами собой наказали, матку-барыню – в монастырь, значит, грехи отмаливать, детишек тоже куда-то пристроили… да только у нас же свой суд, вот и порют теперича деточек на глазах-то матери… может, за Вечность-то и вразумят…

– Ох, ты… – только и успела произнести Некта, как бесенок ловко щелкнул кончиком хвоста по стене, открывая проход в следующий зал…

…точную копию пустынного переулка где-нибудь в Чикаго двадцатых годов, именно так представляла себе Некта этот город во времена «сухого закона», бутлегеров и становления ставшей позже знаменитой американской мафии: чугунный фонарь на углу, яркая вывеска бара над тяжелой, низенькой дверью, аккуратный, но замусоренный фантиками и папиросными окурками тротуар, и одинокая фигурка под фонарем – в короткой юбочке, черных чулках, на высоких, ломающих ноги каблуках закрытых туфель… рот в яркой, броской, кроваво-красной помаде, глаза густо обведены тенями, как у грустного кукольного Пьеро… нечто этакое – декадентское, грустно сосредоточенное, убийственно скучающее… то ли нанюхавшееся кокаина, купленного в соседней аптеке за раздвинутые перед аптекарем ножки, то ли выкурившее пару папиросок со сладко пованивающей марихуаной, привезенной бой-френдом из далекой Мексики, где, говорят, эта трава растет в каждом пеонском огороде… Откуда-то издалека доносилась невнятная меланхоличная музыка – блюз? – изредка сменяющаяся бравурными аккордами банджо…

– Ч…ш...ш… – упредил вопрос Некты бесенок смешно прижав лохматую лапку ко рту. – Только шепотком, васятельство, услышит – жизни не даст…

– И давно она так стоит? – понизив голос поинтересовалась агентесса.

– Да сколько помню, так у столба и скучает, – пояснил нечистый. – Ни друзей, ни клиентов, вообще, ни одной души вокруг… видать, при жизни уж шибко многие её окружали, не давая скучать… хотя – кто ж знает, как оно было…

Про грехи, за которые упокоившаяся душа была наказана вечным стоянием у городского столба в ожидании неизвестно чего, Некта спросить не успела, поторопившийся бесенок, видимо, уже не раз сталкивающийся с неведомой грешницей, ловко открыл кончиком хвоста двери прямо в кирпичной стене американского бара.

И в ноздри ударил запашок загнивающей стоячей воды… по самому краешку бесконечного болота, увязая в грязи, хлюпая сапогами, по щиколотку в воняющей жижице, к огромным гранитным валунам, разбросанным когда-то отступающим ледником, сейчас прикрывающим собой высоченные сосны, брели странные, толстенькие, пузатые солдаты с напряженными, покрасневшими от натуги и усталости лицами, покрытыми обильным потом. Видно было, что даже простое пешее перемещение по болоту дается толстякам нелегко, но тут из-за валунов, с хорошо оборудованных позиций, ударили пулеметные очереди, и странные солдаты один за другим стали валиться в мокрую грязь под ногами – кто с пулей в толстеньком брюшке, кто – сберегая собственную драгоценную, как бы, жизнь… истошные крики перепуганных людей, хлесткий звук пулеметной стрельбы, попытки кое-кого из приземлившихся толстяков открыть ответный огонь из старинных «калашей» с облезлыми деревянными прикладами – все смешалось в круговерти боя…

Кто-то из пузатых солдат пытался ползти вперед, прихватив за ремень окунувшийся впопыхах в болотную воду автомат, кто-то замирал на месте в бессильном и беспомощном ожидании обреченного, кто-то пятился, подобно раку, приподнявшись на четвереньки, лишь один, как успела заметить Некта, откровенно вскочил на ноги и бросился прочь от отгрызающихся пулеметным огнем валунов – до некой невидимой, судьбой обозначенной отметки, на которой и получил в жирную дряблую спину пяток пуль, раскрасивших хаки гимнастерки кровавыми пятнами…

– Генералитет, – хихикнул, удовлетворенно потирая лохматые лапки, бесенок, и Некта только сейчас сообразила, кого ей напоминают пузатые, краснолицые солдатики – еще в первой своей жизни она пару раз видела таких вот, правда, с лампасами на тщательно отутюженных денщиками брюках, с большими звездами на погонах, а бесенок, не удержавшись, гордый, будто сам, лично, все это придумал, пояснил: – Из тех-с, что солдатские души зазря губили без зазрения совести: по пьяни ли, по глупости, по трусости или незнанию… вишь, как много таких набралось…

– И надолго, – задумчиво отметила девушка с каким-то внутренним удовлетворением.

– Ну, им еще после этого штурма часа два-три строевых, а потом – до утра – сортиры чистить, ну, а с восходом солнца опять в атаку…

Бесенок не успел толком закончить свое разъяснение, как в опасной близости от них взметнулись фонтанчики грязи, похоже, даже самим обитателям Преисподней не рекомендовалось задерживаться у болота надолго… и лохматенький чуть испуганно хлестнул хвостиком по остаткам непонятной бетонной стенки…

«Из бухгалтерии – к генеральному директору или даже Председателю Совета Директоров», – мелькнула у Некты прижизненная ассоциация при виде просторного светлого кабинета, оборудованного по последнему писку моды в стиле «техно» не слишком неудобными, угловатыми столами, заполненными разных размеров мониторами, переливающимися сочными заставками, невнятными таблицами и графиками, какими-то трехмерными картинками… за главным столом, заваленным самыми разнообразными документами – от стандартных писчих листов А-4 до древних папирусов и нанизанных в связку тонких дощечек с выцарапанными на них то ли рунами, то ли иероглифами – возвышался Иерарх в привычном темно-шоколадном костюме, при галстуке все с той же рубиновой заколкой, с озабоченным лицом, опаленным вечным огнем Преисподней и будто вырубленным из багрово-красного гранита.

«Не забыл!» – бухнуло в легкой эйфории сердчишко девушки, а лохматенький сопровождающий уже подвел её к стоящему отдельно длинному столу для совещаний, украшенному прозрачными, отключенными мониторами, установленными перед каждым стулом, лихо, будто занимался этим ежедневном, помог усесться лицом к Иерарху, продолжающему быстро и деловито перебирать разномастные документы, иногда прилагая к некоторым из них дьявольскую печать, оставляющую огненно-кровавый след раздвоенного копыта. Казалось, высший бес просто не замечает присутствия посторонних, но… едва колыхнулась стена кабинета, пропуская внутрь новых посетителей, как Иерарх, не подымая головы от бумаг, рявкнул, забивая слух грешных душ дьявольским басом: