Юрий Левин – Золотой крест (страница 27)
— От имени командиров, политработников и рядовых партизан, — сказал Александр Кузнецов, поднимая стакан, — я поздравляю с законным браком нашего друга разведчика Ивана Петровича Кузьмина и орденоносную фронтовичку Марину Гавриловну Гурьянову. И все мы от чистого партизанского сердца желаем им, чтобы они всегда были счастливы, чтобы жизнь никогда не разлучала их на такие долгие сроки, какие выпали нам. Добже я говорю?
В ответ послышались голоса:
— Добже, Саша, добже.
— Очень правильные слова.
Выпили. Закусили. Помолчали. Потом командир бригады сказал:
— Теперь слово имеет начальник штаба.
Высокий и костистый, с перевязанной рукой после недавнего ранения, тот взял с подоконника папку, вынул из нее нужную бумагу, встал и прочитал:
«Приказ командира бригады...»
Присутствующие за столами, как один, поднялись. Начальник штаба продолжил:
«За успешные действия в борьбе с немецкими захватчиками, за смелость и отвагу, проявленные в многократных вылазках, разведчика Кузьмина Ивана Петровича, убывающего из бригады к новому месту службы, наградить ценным подарком — именными часами».
Сержант Кузьмин принял часы и на тыльной металлической крышке прочитал:
«И. П. Кузьмину — от польских партизан».
Когда пришел срок, Иван и Марина тепло, распрощались с партизанами и отправились в танковый полк. Они догнали его за Демблином.
Вскоре батальону, в котором теперь служил сержант Кузьмин, пришлось действовать в головном отряде. Боевой приказ командира требовал от батальона — дерзкой ночной атакой оседлать важную шоссейную дорогу.
Гитлеровские командиры понимали: потерять дорогу — значит, оставить в русском мешке растянувшиеся подразделения и тылы, не успевшие отступить после сильного натиска советских войск. Враг решил защищаться во что бы то ни стало.
Танкисты попробовали пропороть немецкую оборону лобовой атакой — не удалось. Немцы предусмотрительно выставили плотный броневой заслон.
Машинах бортовой надписью «Иван Кузьмин», замаскированная нарубленными елками, стояла на лесной опушке, просунув зеленый ствол орудия в сторону вероятной контратаки. Впереди раскинулось клеверное поле, а за ним — молодой дубняк.
В полдень, когда над полем разразилась гроза с сильным дождем, из дубняка грузно, словно увальни, гуськом выползли три немецких танка. Набирая ход, они шмыгнули в низкорослую пшеницу, отчего боковая броня осталась неприкрытой. Сержант Кузьмин поймал в перекрестие головную машину и выстрелил. Снаряд угодил точно в цель, высек из брони пучок искр, но безрезультатно. «Тигр» невозмутимо двигался вперед. Иван запустил второй снаряд. Повторилось то же самое.
— Достать из неприкосновенного запаса подкалиберный снаряд! — распорядился командир экипажа. — Его простыми не возьмешь.
— Есть достать подкалиберный! — ответил заряжающий и быстро послал его в дымящийся казенник. Кузьмин сдвинул на затылок танкошлем, прильнул к прицелу и, вновь поймав «тигра» на перекрестие, выстрелил. Снаряд пробуровил броню и поджег танк.
Второй немецкий «тигр» развернулся в нашу сторону и метким ударом вывел из строя «тридцатьчетверку», стоявшую по соседству с Кузьминым.
— Он еще вздумал наших бить, — проворчал сержант и вторым подкалиберным снарядом перебил гусеницу у стрелявшей немецкой машины. Та юлой крутнулась на месте и встала.
За день бойцы батальона отбили три атаки. А назавтра немцам удалось отрезать батальон.
Целые сутки воины дрались, не зная усталости, зло стреляли по врагу, стремясь не истратить зря ни одного снаряда.
Двинув машины вперед на больших скоростях, в строгом направлении к своим, ведя густой, беспощадный огонь, комбат вывел подразделение из мешка.
Теперь бы отдохнуть, да не тут-то было. Враг, нащупав новое уязвимое место, на левом фланге отрезал соседний полк.
— Положение там исключительно тяжелое, — объяснял командир полка. — Я принял решение помочь товарищам. После этого нам обещают трехдневный отдых.
Бойцы острили:
— Вот уж отлежимся, приведем себя в божий вид.
— Весь недосып аннулируем...
На танковых боеукладках быстро выросли штабели снарядов, машины до отказа заправили топливом, и полковник напутственно сказал:
— Желаю удачи, орлы. После боя начнем оформлять наградные листы за неделю.
Вскоре разгорелся танковый бой.
— Рассредоточиться по складкам местности! — распорядился комбат, поняв, что форсировать трудный участок сейчас, в дневное время, очень опасно.
Танки заняли оборону. Машина, в которой находился Иван Кузьмин, расположилась в круглой ямине, прикрываясь ее травянистыми боками.
— Сейчас мы им дадим прикурить, — заметил командир экипажа, довольный избранной позицией.
— Стопроцентно дадим, — подтвердил Кузьмин. — Сегодня я чувствую столько зла к арийской породе, сколько не чувствовал никогда.
Потянулись долгие минуты. Сержант Кузьмин, поводя пушкой по кругу, стал выискивать вражеские танки. Справа и слева раздались выстрелы. Товарищи по кому-то ударили. А тут, как назло, не попадает в прицел ни один танк, ни одна пушка. Злой, не замечая, как из-под танкошлема по лицу текут ручьи пота и холодными солеными каплями попадают в уголки рта, он приговаривал:
— Неправда, поймаю. Поймаю и влеплю стопроцентно.
В это время донесся голос командира экипажа:
— Идет! Показался!
— Где, товарищ лейтенант?
— Справа от нас ползут по кустарнику.
Башня легко повернулась вправо. Затаив дыхание, Кузьмин навел пушку на немецкий танк и выстрелил.
— Начало есть, товарищи! — кричал он радостно друзьям. — Делайте зарубки на броне, чтобы не сбиться со счета.
Но зарубок больше не появилось. По выстрелам немцы засекли танк и начали стрелять с закрытых артиллерийских позиций. Упал первый крупнокалиберный снаряд, второй. А третьим был насмерть сражен Иван Кузьмин, ранило в ногу и Марину.
...В тот день, когда Иван Кузьмин и его жена Марина отправились в танковый полк, партизан, занявших Михув, вызвали в город Люблин для пополнения частей Польской армии. Кузнецову было приказано сдать дела и выехать в партизанский штаб, находившийся в городе Ровно.
Перед проводами на родину боевого русского командира польские партизаны собрались на митинг. Поднимаясь один за другим на трибуну, сколоченную из старых досок посреди площадки, поляки говорили:
— Саша-летник — наш настоящий друг на вечные времена.
— Мы желаем нашему командиру самого большого семейного счастья и долгих лет жизни.
Отвечая на теплые слова партизан, Александр Кузнецов сказал:
— Куда бы теперь ни завели меня жизненные пути, я всегда буду помнить товарищей по оружию — Игнацы Лога-Совиньского, Леона Релишко, Яна Тыдыка. Это они помогли мне спастись от верной гибели в фашистских лагерях смерти, наставили на путь борьбы с гитлеровскими захватчиками. И понял я, что русские и поляки — братья по крови. Большое спасибо всем вам, с кем мы делили радости и горести в боях и походах.
Из города Ровно Александр Кузнецов по телеграмме выехал в Москву. А оттуда домой — в родную Уфу.
От вокзала до дому — чуть побольше километра. С крохотным фибровым чемоданом Кузнецов широко шагал по знакомому городу. Вот и родной двухэтажный дом, сложенный из толстых сосновых бревен, почерневших от времени. Здесь прошли годы юности Александра. Сколько в ту пору было самых разнообразных увлекательных мыслей о путешествиях по стране, о службе в авиации, о выполнении такого правительственного задания, за которое получить бы награду не меньше ордена Красной Звезды! А как тогда хотелось учиться! Учиться долго и упорно, чтобы в совершенстве знать не только авиационные науки, но и географию, и астрономию, и парашютное дело, и уметь наизусть читать стихи Маяковского так, как их читал Владимир Яхонтов.
У ограды на скамейке, притиснутой к тесовому забору, сидела женщина преклонных лет. Чуть поодаль играли в догонялки ребятишки-малолетки. Женщина заметила торопливо шагавшего человека, всмотрелась в него, подставив к глазам ребро ладони, и по знакомой походке узнала сына. Она вскочила, поправила на висках полушалок и бегом бросилась навстречу Александру, забыв о годах.
— Саша, родной мой, жив? — заговорила мать.
— Жив, мама, жив!
Держась за широкие крутые плечи сына, она от неожиданной радости заголосила на всю улицу. Не мешая старухе излить свои чувства, Александр, стоя посреди дороги, осмотрел растерявшихся ребятишек и сказал:
— Вон та моя дочка. Кареглазая.
Смуглянка, родившаяся в дни войны, поняла, что разговор идет о ней, застенчиво опустила глаза и принялась ладонью тереть зеленые пуговки на сером пальто, точно они так запылились, что и повременить нельзя.
Старуха опомнилась и, довольная тем, что отец узнал свою дочь, подцепила ее за локти и передала ему на руки.
— Викой ее назвали, — сказала она.
— И где же Викин папа? — спрашивал Кузнецов у дочери, рассматривая ее карие большие глаза, круглое лицо, разрумянившееся на ветру, несколько вздернутый кверху материнский подбородок.
— Вот он, мой папа, — утвердительно ответила девочка, сильно вцепилась руками за шею отца и принялась целовать его. — Я тебя узнала...
— Как же ты могла меня узнать?