Юрий Леонов – Дочки-матери (страница 44)

— Впереди старушки, которая стоит здесь второй час? — продолжала допытываться я.

— Это ее дело, может и не стоять. Груши — не хлеб.

— Вот как! — изумилась моя соседка в болонье. — Старой груши не надо, ей с ребенком надо. Так получается?.. Старую-то как раз и надо уважить, а у мальчика ноги крепенькие уже, разве с ее ногами сравнить…

Женщина молча дожидалась, когда продавщица отпустит другой маме. Остро глянула на подбежавшего ко мне Алешку и отвернулась.

Словно чувствовал сын, что о нем говорили, сунул в ладонь мою пучок остро пахнущих листьев, прижался, голову запрокинул. И ни заигрывания, ни радости — одно терпение в глазах.

— Скоро уже, сынок, скоро.

— Шестерых воспитала, безо всяких поблажек, — подала хрипловатый голос старуха, повернувшись лицом ко мне. — А ныне с одним носятся как с сокровищем, прости господи, не знают, куда его посадить. Чего ж из него вырастят-то, хрусталь, что ли, какой?.. Я не про вас говорю, ваш-то, видать, не балованный…

Кто-то пробасил сзади, чтобы не отпускали с мальчишкой, кто-то помянул книгу жалоб.

— Как же, дадут они книгу жалоб. «Королеву Марго» легче достанете, чем эту книгу, — неожиданно блеснула эрудицией бабуся.

Очередь засмеялась.

— Жалуйтесь, жалуйтесь! — выкрикнула продавщица, поправив сбившиеся очки. — А я с детьми всем сейчас отпущу. И тебе тоже! — ткнула она пальцем в мою сторону.

Покоробил меня не жест, а само обращение — словно великую милость собиралась сделать мне продавщица, оттого и на «ты» перешла. Впрочем, «тыкала» она не мне первой. Я ответила, что обойдусь без ее благотворительности, отстою свою очередь. Впрочем, не смогла бы я встать впереди бабуси, если б даже мне вежливо предложили так поступить. Просто не полезли б в рот эти груши. А главное — рядом со мной был Алешка, все уже понимающий, способный отличить правое дело от неправого. Что значит груши — достанутся они или нет — по сравнению с тем, каким вырастет сын: добрым, отзывчивым, справедливым или эгоистом с заколодевшей душой, таким, как эта мамаша…

— Ну постой, постой, раз такая принципиальная, может, что и достанется, — пророчески усмехнулась, глядя на меня, продавщица.

— И постою!

— Мать-однаночка, — прорезалось сзади меня хорошо поставленное сопрано.

Это был рассчитанный удар, наотмашь, из-за спины — кого-то уколола моя несговорчивость. Я очень хотела сделать вид, что не расслышала, не поняла язвительной сути расхожего каламбура. И все-таки обернулась. Желание увидеть лицо той, которая столь хладнокровно плюнула в меня этой фразой, оказалось сильнее.

За мной, сгрудившись, стояло человек тридцать, усталых, нетерпеливых, раздраженных. Над всеми броско возвышалась девица с копной золотистых, беспорядочно рассыпавшихся волос: прическа а ля «я упала с сеновала, тормозила головой». Почему-то сразу подумалось, что бросила реплику она: молодость часто бывает жестока по неведению того, что творит. Но глаза у девицы были расслабленно полуприкрыты крашеными ресницами. Там, в вышине, над толпой, она жила своей жизнью, отрешившись от мелочных обид, переживаний и споров.

Счастливый дар — умение не замечать того, что ранит. Я так не могу, из-за того и с мужем развелась. Возможно, я и в самом деле, как говорят подруги, максималистка и дура, к тридцати годам не научившаяся прощать человеческие слабости. Но смотря что считать слабостями. Если муж, работая на скромной должности в главке, связался с маклерами по обмену квартир, то как можно было делать вид, что ничего особенного в семье не происходит?

Я панически боюсь больших денег, даже честно заработанных — никакого счастья они не приносят, одно лишь душевное беспокойство да желание заиметь все на свете. Но когда такие деньги приходят невесть за какие труды… Он перестал таскать домой этот «навар», по-моему, просто утаивал его от меня, утверждая, что «завязал» с теми бойкими и развязными личностями. А взгляд-то остался тот же, неискренний, фальшиво-беспечный. Я сделала вид, что поверила ему, но тоже стала бояться неизвестно чего и раздражаться по мелочам, хоть внешне все у нас продолжалось по-старому: и ласков он был, и предупредителен, на зависть подругам. Я начала покрикивать на него — он терпел, лишь изредка огрызаясь, пока однажды не заявился вдребезги пьяным. Тут бы мне в самый раз и спохватиться, ан нет… Жалко было себя, Алешку, и лишь позднее — его. И чувство вины за то, что заслонился он от меня бутылкой, пришло позднее, чем надо бы: не сберегла, не разглядела, когда муж начал левачить и потерял себя. Сама ведь привыкла жаловаться ему, как не хватает в квартире того, другого, прекрасно зная, что сверхурочных в главке не платят.

Я не считаю себя слабой женщиной, однако не раз примечала: категоричней всего бываю настроена дома. А где ж еще стравливать пар? На службе требуют дисциплины труда. В транспорте зажмут так, что не пикнешь. Даже здесь, в очереди, и то не могу побороть в себе унизительного чувства зависимости от этой грубой, самоуверенной продавщицы, хоть, разумеется, вольна высказать ей все, что она заслужила, и «хлопнуть дверью». Но ведь не хлопаю: хочется сделать приятное Алешке, жалко затраченного времени… И она, по ту сторону прилавка, знает, что я буду торчать здесь до конца, потому что во всем районе только тут продают сегодня сладкие дешевые груши. Сегодня она — царица. А я — ее подданная, так, что ли? С ума сойти от смеха!

После того как бабуся нагрузила свою кошелку и, тяжело ступая, отошла прочь, всего четверо наэлектризованных ожиданием женщин замерли впереди меня. А сколько осталось груш — я уж и не заглядывала в ящики, чтоб не расстраивать себя лишний раз, только следила за резкими движениями продавщицы. Споро отпускала она товар — стрелка весов еще металась по шкале, а пальцы уже рывком поднимали пластмассовую чашу, и голос властно поторапливал быстрее опорожнять ее.

Опорожняли — одни спокойно, с достоинством, другие суетливо и заполошно. Каждый, очевидно, догадывался: не случайно стрелку весов лихорадит так, что нет ей покоя. Но, настоявшись, нанервничавшись в очереди, никто не хотел выяснять истинный вес своей покупки. Досталось груш, кому-то еще и винограда, — и хорошо, скорей отсюда вон!

Заминка произошла на той самой женщине с массивным перстнем, которая терпеть не могла эту «дылду». Рассчитываясь за пять килограммов груш, покупательница пообещала «навести здесь порядок» — сейчас же пойти в райотдел ОБХСС, — есть там у нее к кому обратиться.

Начало этой довольно длинной тирады продавщица выслушала как надоевшие частушки, с прохладной язвительностью все на свете повидавшего человека. Даже грозное для многих слово «ОБХСС» вызвало у нее не более чем усмешку. Зато невинное вроде бы уточнение: «есть там у меня к кому…» — сработало безотказно. Настороженно прищурясь, продавщица попросила уточнить:

— И что ж ты, золотце, там скажешь?

— Да уж найду что. Сама в столовке работаю, а такой наглой обдираловки не видала. Небось полкило мне недовесила?

— А ну дай сюда! — рявкнула продавщица и, перевесившись через прилавок, с завидной резвостью выхватила сумку из рук подрастерявшейся женщины. Высыпала груши обратно на прилавок, едва уместила их на весах, поднимая упавшие с пола, и, сдерживая негодование, спросила:

— Ну, где твои полкило?

Между тем двухсот граммов недоставало до полного веса.

Вроде бы извиниться следовало продавщице.

— Двести граммов берешь с одной. Разве мало?

— Нет, где твои полкило?

— А где мои двести?

— То груша упала. На вот ее!.. Что, мало? На еще! Не обеднею. Но где твои полкило, бесстыжая ты интриганка!

— Это я-то бесстыжая?..

Дальше началось такое, что я, не выдержав, усовестила:

— Ребенка бы постеснялись, женщины.

Разве услышать было что-нибудь в этом крике? И все же я повторила, одернула их еще раз, чувствуя, как начинает постукивать в висках молоточками.

Меня поддержала очередь, загудела возмущенными голосами. Лишь тогда, пригрозив напоследок товарке, покупательница ушла. Скуластое широкобровое лицо ее алело броскими пятнами. Продавщица нервно подталкивала пальцем ладно сидящие очки. Скользнула прищуренным взглядом поверх наших голов и мстительно подытожила перепалку:

— Ладно, больше трех в одни руки не даю!

«Дылда, — твердила я про себя. — Какая уж там бывшая учительница. Самая настоящая дылда!.. Спокойно, немного осталось потерпеть».

Женщина в кожанке заворковала что-то мягкое и успокаивающее, но смысл слов едва просачивался в сознание. Кажется, она осуждала грубость и бесчувственность продавщицы. Поборов внутренний озноб, я признательно улыбнулась женщине за поддержку. Все же была в этой особе своеобразная привлекательность. Не часто встретишь нынче горожан, способных пооткровенничать с посторонним, даже просто посочувствовать бескорыстно. А ведь так мало надо для душевного равновесия, порой единое слово. Слово лечит, слово калечит…

Под ладонью моей притих, словно уменьшился ростом Алешка. Мне показалось, что он дрожит, и все дурные предчувствия нахлынули разом; неужто снова сидеть дома на больничном, оберегая сына от сквозняков и начиняя его таблетками? И снова — гланды, и снова — шестьдесят процентов зарплаты… Бог с ними, с мультиками, на которые мы не успели, лишь бы не простудился Алешка.