Юрий Л. Казаков – Эвелин (страница 12)

– Отчего ж не доставить? Конечно, можно, – сонно улыбнулся трактирщик и взял письмо.

– Спасибо вам.

Джулиан выскочил на улицу и помчался вслед за экипажем. Лучи очнувшегося солнца медленно накрывали городские стены, равномерно втаптывая ночные тени в крохотные щели между затертыми камнями мостовой. Не добегая до конца дороги, он решил срезать путь, перепрыгнул старый забор и устремился к реке. Мимо проносились дома, в которых появлялись сонные лица, вялые деревья, кривые сараи. Стук каблуков привлекал внимание просыпающихся жителей крохотных домов. Горожане высовывались из окон, но могли рассмотреть только исчезающий силуэт спешившего человека. Когда на пути выросла высокая стена, он, как черный трактирный кот, забрался на ветку соседнего дерева и прыгнул с нее, пытаясь уцепиться за край. Взобравшись на самый верх, он разглядел изогнутый берег реки, соскользнул вниз на землю и устремился к старому мосту. Джулиан надеялся, что месье Грегори еще не успел пересечь северный склон, и продолжал бежать, не щадя своих сил. Вот позади него остался мост, вот русло реки неожиданно повернуло налево и исчезло. А он все бежал, задыхаясь и молясь о нерасторопности кучера. Вскоре за спиной спрятался Гренобль. Но Джулиан не оборачивался. Его силуэт необратимо растворялся за горизонтом, пропадая из ее жизни.

Когда в дверь покосившегося дома постучали, Джулиан был уже на полпути в Лион. На пороге мадам Леклер увидела супругу месье Дюа. Та сунула ей свернутый листок бумаги и, не дождавшись от скупой хозяйки какого-либо вознаграждения, вернулась в трактир.

– Что это? Типография месье Шенье, – прочитала тетка, потом перевернула лист и обомлела.

«Дорогая мадемуазель Эвелин. Судьба указала мне путь, и нет мне большей радости, чем видеть улыбку на вашем лице. Я обещал вам прийти следующим утром, но, увы, не смогу сдержать слово. О, муза-обольстительница! Я вынужден немедленно отправиться в Лион. Удача явилась мне. Месье Грегори – тот, кого я повстречал этой ночью в трактире, предложил мне свою помощь. Он уверяет, мой роман узнают благородные месье. Он поможет напечатать книгу. Что за чудо! Я вдохновлен. Но больше я очарован вами с тех пор, как заглянул в ваши прекрасные глаза. Я посылаю это письмо и уповаю на вашу благосклонность, и верю, вы простите меня за обещание, которое я не сдержал. Но я вернусь. Меня дождитесь вы, и тогда мы вместе откроем тайну двух отважных сердец, тронувших ваши чувства. Джулиан Реилли».

– Ах, вот чем она занимается у меня за спиной! Неблагодарная! – мадам Леклер еще раз прочитала послание от юноши, а потом, скривив ехидное лицо, сожгла листок в пламени потухающей свечи, лишив свою племянницу сна, а бедного писателя – прощения.

Разве кто-нибудь мог когда-либо с уверенностью сказать, что знал людей, живущих рядом, читал их мысли, всегда догадывался, о чем они шептались за спиной? Неужели около вас существовали люди, у которых никогда не было никаких секретов и тайн? Неужели никто и никогда не уводил свой взгляд в сторону, когда ему приходилось лгать? Однажды люди перестанут смотреть друг другу в глаза, и тогда мир захлебнется в грехе, отправившись на илистое дно бессмертной лжи. Он станет единым, однообразным, пропитается пошлостью, во главе которой отныне будет стоять властный человек, когда-то слывший вашим близким другом. Он навсегда забудет вас и, глядя с самого верху самой низкой ступени, перестанет узнавать то, что очаровывало прежде. Вряд ли Луиза Леклер когда-либо задумывалась о благополучии юной Эвелин, к которому когда-то так безуспешно стремилась ее бедная матушка. Если бы мадам Феона была жива, она бы не позволила дочери почувствовать себя обманутой судьбой. Ей было семнадцать, когда появилась Эвелин. К несчастью, возлюбленный Феоны, молодой офицер французской армии, побыл отцом прелестного дитя недолго. В конце июня 1794 года в окрестностях Флерюса в составе армии под командованием генерала Журдана он храбро пал, отдав свою жизнь во имя победы над войсками принца Кобургского. В тот день погиб не только он. Самой печальной участи удостоилась слава братьев Монгольфье. Ведь именно в тот день стремления человека укротить земное притяжение восстали против науки, против разумного существа, безоговорочно подчинившись демонам войны и кровопролития. В жестоком поединке во имя ненасытного зла генерал Журдан впервые использовал аэростат, что, впрочем, и помогло ему разбить своего противника. Опять и опять наука сокрушалась над тем, как коварно используются ее творения в нескончаемых убийствах неповинных людей. К сожалению, в истории не встречались прежде исключения и уж точно не случатся никогда, и каждый ученый деятель в конце своей жизни, стоя перед вратами переосмысления, пожелает уничтожить плоды своего труда, дабы уберечь последующие поколения от всеобщей резни. Ведь какими бы открытиями светлые умы не награждали этот мир, всегда на их добросовестном пути становились либо чиновники, либо военные. И за отказ использовать науку во благо озверевшим потрохам одни отнимали жизни обманом, другие – силой.

После гибели молодого офицера родственники покойного, не питавшие симпатий к овдовевшей женщине и ее бедному дитя, навсегда утратившему возможность познать отцовскую любовь, выставили Феону и Эвелин за порог дома, запретив пользоваться титулованной фамилией семьи. Тогда милосердный Жешарт Леклер и приютил сестру с племянницей. Но вместе прожили они под хрупкой крышей мнимого спокойствия недолго. Вскоре болезнь забрала Феону, а когда не стало доброго дядюшки, будущим Эвелин предстояло распорядиться мадам Луизе – женщине, которой от природы были чужды материнские инстинкты. Жадная до каждой мелочи, ядовитая при каждом слове, фальшивая в каждой улыбке, она страстно приближала день, в котором навсегда смогла бы избавиться от обузы в лице беззащитного дитя. Письмо влюбленного писателя, бесспорно, нанесло бы непоправимый вред ее навязчивому плану во что бы то ни стало сыскать Эвелин выгодную партию для замужества. Превратив в пепел послание месье Реилли, тетка навсегда повернула штурвал украденной каравеллы судьбы, направив судно в пучину, сотканную из тумана и беспробудных ожиданий конца всеобщего равнодушия.

Глава пятая. Поместье

Третья неделя февраля 1810 года выдалась невыносимо морозной, ветреной, совсем неудобной для тех, кто большую часть своего времени вынужден был проводить на открытом воздухе. По застывшим в ледяном плену улицам Гренобля хромали уставшие, измученные снежными ветрами старые кобылы и тянули за собой скрипучие неподъемные экипажи, внутри которых дрожали недовольные жуткой погодой мадам, скрывающие свои покрасневшие от мороза лица за двойным слоем египетских кашемировых шалей, повязанных вокруг головы и придавленных шляп. Свои руки мадам прятали в теплых меховых муфтах, которые предпочитали носить даже в закрытых помещениях, впрочем, никто не возражал, ибо большинству из их окружения был известен страх приближения старости, который яростно отрицал самые простые законы человеческого комфорта. Ведь ничто не выдавало возраст женщины так, как это делали кисти ее рук, искусанные морозом, превратившим когда-то нежную, сладкую кожу в грубую, сухую отмирающую ткань, вызывающую молчаливые сопереживания бывших любовников и открытые злорадства со стороны соперниц. Мадам старались как можно реже расставаться с муфтой, и осмеливались на этот подвиг только в трех случаях: когда намеревались отведать английского табаку, оценить изысканный аромат дорогого колумбийского кофе и когда какой-нибудь разгоряченный месье умолял разрешить ему поцеловать руку прекрасной мадам. В первых двух случаях они недолго сопротивлялись и легко переступали через себя, но в третьем подходили к проблеме со всей строгостью, заставляя юношей нервничать в томительных ожиданиях, захлебываясь в собственных сомнениях.

Чуть больше полугода прошло с того дня, как молодой писатель Джулиан Реилли оставил Гренобль, отправившись в компании торговца сахаром месье Грегори навстречу своим творческим желаниям. Он вообразил в своих мечтаниях, как добьется успеха, возжелал занять почетное место на пьедестале всеобъемлющего признания и стать во главе преданной армии великой богини Дану. Но в долгом пути его постоянно терзали тревожные мысли, которые мешали подчас уснуть. Ведь он оставил Эвелин, уехал, попрощавшись с нею на клочке старой бумаги, покинул мадемуазель в тот миг, когда обрел сладкий незабываемый аромат сирени. И это его беспрестанно мучило, душило тоскою, обвиняло за скорый отъезд, и, чтобы немного приглушить свою боль, он брался за перо и в толще навалившейся мглы, довольствуясь крохотной свечой, писал Эвелин письма, одно за другим.

Он рассказывал о рутине, поглотившей его; о премудростях торговли, которой он никогда не занимался прежде; о сделках, которые могли стоить жизни не только ему, но и старому месье Грегори; о гостеприимной мадам Френьон из Лиона; о странной добродушной семье Мори из Буржа; о звездах на сливовом небе, указывающих ему обратную дорогу в Гренобль; о том, как в первую ночь их кучер сбежал и прихватил с собой добрую половину вырученных денег с продажи двух мешков сахара, правда, беглеца удалось поймать недалеко от Лиона, но взять с того было уже нечего, так как неблагодарный работник сам оказался жертвой разбойного нападения. Каждое письмо Джулиан заканчивал одинаково. Он просил, чтобы Эвелин дождалась его возвращения, чтобы открыла ему двери, когда он окажется на ее пороге. И каждую неделю по улицам Гренобля мчался почтовый экипаж и останавливался возле дома Леклер, и почтальон вручал мадам Луизе послание от юноши.