Юрий Крутских – Камрань, или Невыдуманные приключения подводников во Вьетнаме (страница 21)
От такой наглости молодого офицера командир сначала опешил, но потом сообразил, что лейтенант прав. Что сам же на днях эти планы подписывал, а написанное пером, как известно, не вырубишь топором. В итоге, несмотря на истерики механика и других офицеров корабля, у которых доктор согласно «плану» (часто в самый неподходящий момент) изымал матросов, медосмотр и санация личного состава произведены были качественно и в срок. Благодаря принципиальности доктора за время плавания никто из моряков не то чтобы заболеть, даже чихнуть ни разу не посмел.
В отличие от других корабельных докторов Ломов никогда не сидел без дела. Он совершенно безвозмездно, то есть исключительно ради самообразования, изучал кораблевождение, устройство лодки, правила связи, радиотехническое вооружение и всякие науки, которыми нас, будущих командиров, пичкали насильно и сверх меры. Причём штурманские дела Сёма освоил так, что его, бывало, командир брал на сдачу зачёта по КБР (корабельный боевой расчет) вместо штурмана. Дизели, корабельные системы и всю механическую часть доктор знал не хуже механика. Он на пузе излазил все трюма вдоль и поперёк и частенько прикрывал меха, когда лодка стояла на ремонте в заводе. Устройство торпедных аппаратов и всё минёрское дело доктор знал уже лучше меня и на очередных стрельбах постоянно донимал просьбами дать ему «бабахнуть».
Помимо этого у Сёмы были недюжинный педагогический талант, острый язык, и моряков он драл классически:
— Ну а ты, глист в обмороке, кому тут разлегся? — обращался он к зазевавшемуся бойцу, который по тревоге решил пришхериться и отлежаться незамеченным за станциями управления ГГЭД. — А ну, спирохета бледная, подпрыгнул и быстро по местам разбежался! — с интонацией, не терпящей возражений, командовал Ломов. Сам боец хоть и считал себя авторитетным годком, имеющим право по службе уже особо не напрягаться, но он был худ, бледен и белобрыс, поэтому, не дожидаясь дальнейших уничижительных для своего авторитета эпитетов, срывался с места и бежал куда подальше.
Короче, Сёма наш был не просто доктор, а старпом дубль два, строгий и самый что ни есть злое@ущий. Как только он появился на подводной лодке, бойцы сразу же перестали болеть. Кроме вовремя и качественно проведённой санации он знал ещё одно универсальное средство от всех болезней — клизму, причем объём единовременно используемой в ней жидкости меньше ведра не признавал. Клизма у Сёмы всегда была заряжена и готова к немедленному применению. Двух первых последовательно обратившихся к нему моряков, можно сказать, пронесло в прямом и переносном смысле. А вот третьему и, как оказалось, последнему пациенту повезло, мягко говоря, не очень. Им оказался Вова Рожкин, мой торпедист, лентяй и пройдоха, из тех обалдуев, которых перед отходом нам сплавили из других экипажей за ненадобностью. Как-то накануне строевого смотра Рожкин имел глупость обратиться к доктору с такой приблизительно жалобой:
— Тащ литинант, у меня тут эта… слабость вроде, голова болит, и чё-то ничего делать не хочется…
Ну, что тут можно сказать? Жалоба как жалоба, вполне банальная. И хотя у нас каждый второй моряк больной на голову, а делать ничего не хочет вообще каждый первый, но помогать надо всем, клятву Гиппократа никто не отменял. Поэтому Сёма отнёсся к жалобе пациента со всей ответственностью.
Опрокинув полстакана спирта и звучно подышав на руки, тщательно их, таким образом, продезинфицировав, Сёма приступил к делу. Последующие пять минут он старательно обследовал пациента: заглянул ему в рот, несколько раз с интересом выслушал протяжное «А-а-а-а», измерил артериальное давление, температуру, пульс, поковырялся в голове на предмет паразитов и даже постучал молоточком, как это водится, по коленкам. В довершение подробно расспросил, не было ли в семье лиц, злостно страдающих энурезом, не случался ли с кем-нибудь из близких родственников ящур, и, изобразив нешуточную озабоченность, принял единственно верное решение:
— Сюда лечь, штаны снять! А ну быстро давай задницу, нечего тут глаза пучить! Латентно-сегментарная апперцепция, осложнённая диарейно-диксурсоидной поликалией! Это тебе не шуточки! Молодец, что сразу пришёл, завтра бы уже поздно было! Да быстрее ты, пошевеливайся, холера дохлая!
Клизма очутилась в нужном месте так быстро, что пациент не успел пикнуть и даже сказать «ой!». Не успел он опомниться, как оказался заправленным под завязку, да так, что даже в горле забулькало. Таким образом, помощь была оказана вовремя, прямо-таки молниеносно. Спасибо доктору и его универсальному методу излечения случаев махрового шлангизма.
19
Вова Рожкин и замполит
Когда Рожкин осторожно, чтобы не расплескать своё богатое внутреннее содержимое, слез с койки, он понял, что влип. Нет, вы не подумайте, что с ним сразу же произошло что-то нехорошее. Просто после процедуры наконец-то включились мозги, и резко пришло понимание, что дело его дрянь. Когда лодка стоит у пирса (а именно так и было), на борту закрыты все гальюны. По нужде приходится бегать либо на торец пирса, либо — в особых случаях — в пятиочковый туалет типа «сортир», метрах в трёхстах на берегу. Еще какое-то время Рожкин мог, хоть и с трудом, контролировать ситуацию, но времени оставалось всё меньше и меньше. Потому, не теряя зря драгоценных секунд, он, даже не поблагодарив доктора, стартанул из отсека. Да так резко стартанул, что оставил на полу каблук от ботинка. Доктор повертел его и положил в тумбочку, авось в хозяйстве когда пригодится.
Вполне возможно, что Рожкина бы и пронесло, как его более удачливых предшественников. Возможно, он успел бы донести себя и всё своё дерьмо туда, где им было самое место находиться. Но, как мы уже знаем, день этот оказался для Рожкина не совсем удачным.
Выскочив в центральный пост, он чуть не убил дверью замполита. Тот стоял возле входа в отсек и вот уже битый час доставал штурмана каким-то очередным своим бредом. Когда зама со всего маху огрела железная дверь, штурман, шепча слова благодарности тому, кто это сделал, поспешил незаметно скрыться, а замполит, быстро повернувшись, тут же, на свою беду, узрел новую жертву. Почему «на свою беду» — станет ясно позднее.
— А вот и Рожкин собственной персоной к нам пожаловали! — радостно воскликнул зам, потирая ушибленное место и расплываясь в сладчайшей улыбке. — А боевой листок Вы, уважаемый, написали? Я, кажется, ещё на прошлой неделе задание давал! Вы что, комсомольские поручения игнорируете? — продолжал зам, устраивая поудобнее свой зад на вертящейся табуретке, с явным настроем на продолжительную беседу. — Я слушаю Вас, Рожкин! Что скажете?
Рожкин стоит, пучит глаза, с ноги на ногу переминается, сказать ничего не может и уж чуть было не взлетает. А зам оседлал конька, разошёлся и знай своё гнёт:
— Нет, Вы скажите мне, Рожкин! Для Вас что, заместитель командира корабля по политической части — пустое место? Вам наплевать, какие итоги покажет ваше подразделение в социалистическом соревновании? А может быть, Вам…
И тут Рожкин не выдерживает. Ни слова не говоря, он поворачивается к заму спиной, в два прыжка достигает трапа и судорожно начинает карабкаться наверх. От такой наглости замполит несколько опешил, растерялся, но ненадолго. С криком «Рожкин, стоять! Я Вас ещё не отпускал!» он тут же решительно кинулся вслед за беглецом в шахту рубочного люка.
И это было его роковой ошибкой.
Очутившись на вертикальном трапе и даже успев сделать несколько поступательных движений, зам вдруг остановился. Сверху раздался характерный звук, на голову что-то закапало, затем тоненько полилось, и вокруг явственно запахло туалетом. Ничего не понимая, зам поднял голову и… Лучше бы он этого не делал!
— Аа-а-а… Рож-ж-жкин!!! Мать твою!!! Су-ука!!! — только и успел взвизгнуть зам, слетая вниз с трапа. Звучно шмякнувшись на пайолы, он суетливо отполз из-под шахты люка в сторону, матерясь и истерично причитая.
— Какого чёрта? Ублюдок!!! Тварь!!! Да я тебя… Да ты мне!.. — разорялся зам, истекая на палубу зловонной жижей, безуспешно пытаясь разлепить глаза. Надо сказать, что на моей памяти это был первый случай, когда зам решил обратиться к подчинённому не вычурно-официально на «Вы», а по-свойски, на «ты».
Что было дальше? Да сплошное расстройство, если честно! Негодяй Рожкин, таким образом оконфузившись, куда-то моментально исчез. Его пахучие следы растеклись по полу в ограждении рубки и на палубе, суетливой строчкой миновали пирс, затем по кратчайшему пути пересекли плац и безнадёжно потерялись в зарослях ближайшего кустарника.
Замполит, безбожно матерясь (чего с ним также сроду не бывало) и проклиная всё на свете, побрёл к себе в каюту, сослепу натыкаясь на переборки. В каюте он, кряхтя и разражаясь то и дело неудержимыми потоками брани, переоделся, кое-как обтёрся, вылил на голову флакон «Шипра» и, благоухая непостижимой смесью ароматов, с набитой сумкой через плечо убыл в неизвестном направлении.
Доктор, предвидя возможные в скором времени осложнения со сходом на берег, также вовремя улизнул. Может, этим бы всё и закончилось. Вахта быстро бы всё замыла, затёрла, спрыснула одеколоном, и круг пострадавших ограничился бы непосредственными участниками происшествия. Возможно, так бы оно и было, но тут на корабль совершенно не вовремя прибыл командир, и изначально узкий круг пострадавших весьма ощутимо расширился — до размеров всего экипажа.