Юрий Крепких – Пять теней Дикого Запада. Часть 1. Калеб Блэк (страница 2)

А на улице уже сгущались сумерки. Город задыхался в пыли, и в этом воздухе чувствовалось, что с появлением Калеба Блэка над равниной повисла новая тень – тень, которая будет идти с людьми до самого горизонта.

…

Калеб устроился лагерем в миле от города, под старыми ивами, чьи длинные ветви напоминали руки, тянущиеся к земле в вечной молитве. Огонь костра освещал его лицо неровным светом, и на мгновение оно казалось молодым, почти чистым, словно в нём ещё теплился тот пастырь, каким он когда-то был. Но стоило ветру шевельнуть пламя, и тени снова вырезали на его чертах усталость, вину и холод.

В руках он держал книгу. Не Библию – её он давно оставил на сгоревшем алтаре вместе со своей верой, – а потрёпанный сборник проповедей, испещрённый его же заметками на полях. Страницы пахли дымом и потом, а слова были такими же пустыми, как дорога, по которой он шёл.

Он читал вслух, но его голос был низким, глухим, словно он говорил не людям и не Богу, а самому огню:

– «Мир сгинет не от грома, а от шёпота. Не от крика, а от молчания».

Он замолчал и усмехнулся.

– Пустая болтовня… А люди всё же верили.

В темноте раздался хруст ветки. Калеб поднял голову. В круге света появился силуэт – подросток, лет шестнадцати, худой, в рубахе, которая висела на нём, как мешок. В руках он держал охотничье ружьё, но держал его так, словно не знал, куда девать.

– Ты чё тут бормочешь, старик? – спросил мальчишка, и в его голосе звучала бравада, за которой легко угадывался страх.

Калеб не двинулся. Только посмотрел на него, и огонь в его глазах отразился так, что парню стало не по себе.

– Я молюсь, – сказал он.

– Ты ж вроде не священник, – усмехнулся мальчишка, хотя смех вышел дрожащим. – Говорят, ты… другой.

Калеб кивнул.

– Был священником. Теперь, наверное, больше похож на грешника, который просто умеет хорошо стрелять.

– А ты убивал? – выдохнул парень, и в его вопросе не было осуждения – только наивное, почти детское любопытство.

Калеб посмотрел на него долго, и тишина повисла такой густой, что даже ветер будто остановился. Потом он ответил:

– Да. И если хочешь знать, мальчик, убивать проще, чем жить с этим.

Мальчишка переступил с ноги на ногу. Он хотел что-то сказать, но слова застряли. Калеб снова заговорил первым:

– Как тебя зовут?

– Томми, – пробормотал тот.

– Томми… – Калеб повторил имя, будто пробуя его вкус. – Тогда запомни: слово – это сталь. Оно режет не хуже ножа. Я когда-то верил, что словом можно спасти человека. Теперь знаю, что словом можно убить.

Томми нахмурился.

– Чушь какая-то. Убивает не слово, а пуля.

Калеб усмехнулся и поднял палец, как будто снова стоял за кафедрой.

– Пуля летит только потому, что кто-то сказал: «Стреляй».

Мальчишка замолчал. Ружьё в его руках дрогнуло, и он вдруг почувствовал, что стоит перед человеком, который не просто старше или сильнее его, а словно прожил несколько чужих жизней, и каждая из них закончилась плохо.

Калеб захлопнул книгу и кинул её в седельную сумку.

– Иди домой, Томми. Эта ночь не для мальчишек.

Тот хотел возразить, но взгляд Калеба был таким тяжёлым и безжалостным, что он лишь кивнул и, не оглядываясь, ушёл обратно в темноту.

Калеб снова остался один. Огонь потрескивал, луна медленно уходила за облака. Он снял револьвер, проверил барабан, как будто это был его единственный ритуал вместо молитвы, и положил оружие рядом.

– Слово и сталь, – пробормотал он. – Разницы, похоже, и правда нет.

И ночь сомкнулась вокруг него, словно мир сам хотел скрыть от глаз чужаков того, кто уже давно перестал быть только человеком.

Огонь трещал, будто спорил сам с собой, а ночь становилась гуще, и Калеб, опустив голову на руки, не заметил, как веки начали тяжелеть. Сон никогда не приходил к нему мирно – он врывался, как грабитель в дом, ломая двери и заставляя переживать то, что он столько лет пытался похоронить.

И вот снова – дым. Дым, такой едкий, что разъедает глаза, хотя это было всего лишь воспоминание. Воздух трещит от криков, и над криками – колокольный звон, отчаянный, как если бы сам Бог звонил в набат, предупреждая, что рай окончательно закрыт.

Он снова стоит на крыльце своей маленькой церкви. Краска на стенах обугливается, пламя срывается на крышу, а внизу – люди. Его прихожане, те самые, которым он читал о милосердии, о том, что Господь хранит каждого. Теперь они бегут, спотыкаясь, падая, и на их лицах нет ни тени веры, только ужас.

И тут же – выстрелы. Гулкие, безжалостные, как молоты. Бандиты ворвались в деревню, и сталь их винтовок горит в отблесках огня. Они стреляют в женщин, в детей, в стариков, потому что так проще – проще сломать, чем построить.

– Пастырь! – кричит ему женщина, чьё лицо он уже не может вспомнить без дыма. – Спаси нас! Скажи, что Бог с нами!

И он открывает рот, чтобы сказать. Чтобы крикнуть. Чтобы убедить, что вера сильнее пуль. Но язык прилипает к горлу, слова тонут в гаре. Вместо молитвы выходит только кашель.

Он видит мальчика – мальчика лет десяти, с такой же Библией в руках, какой когда-то держал он сам. Мальчик пытается читать её вслух, но слова превращаются в бессмысленный лепет. Бандит подходит к нему, усмехается и вырывает книгу, а потом нажимает на курок.

Хлопок. Крик. Кровь на пыли. И Калеб понимает: его слова – ничто. Они не остановили ни пулю, ни смерть.

А потом тьма. Только звук собственного голоса, кричащего:

– Господи, почему Ты молчишь?!

Он проснулся резко, как человек, вынырнувший из-под воды. Рука уже сжимала револьвер, палец был на спуске. Вокруг – только ночь, шорохи травы, костёр догорает. Никого нет.

Калеб выдохнул тяжело, глядя на оружие в своей руке.

– Вот и всё, что у меня осталось вместо молитвы, – сказал он сам себе и засмеялся коротко, сухо, так, что даже сова в ветвях над головой взлетела и улетела прочь.

Он снова опустил револьвер, бросил его рядом и провёл рукой по лицу. Но сон не уходил. Внутри всё ещё горела та деревня, всё ещё звенел тот колокол, и кровь всё ещё хлюпала на его сапогах.

– Слово и сталь… – прошептал он. – Тогда у меня было слово. Теперь у меня сталь. А результата, чёрт возьми, никакого.

Он допил остатки воды из фляги, швырнул её в седельную сумку и закрыл глаза, хотя знал: покоя всё равно не будет.

Так закончилась ночь.

…

Утро пришло холодным и безжалостным, как будто ночь пыталась удержать равнину в своих когтях до последнего. Калеб седлал коня, когда услышал далёкий, непривычный звук. Это был тяжёлый рёв, будто сама земля содрогалась.

Он поднял голову и увидел, как за холмом поднимается дым. Это был густой чёрный шлейф, ровный и непрекращающийся, как дыхание огромного зверя.

– Чёрт… – сказал Калеб вслух, и в этом слове не было злости, только усталость. – Вот они.

Он направил коня на холм, и, поднявшись, увидел то, что предсказывал каждый закат последних лет. По равнине ползла железная дорога. Широкая, свежая, словно рана, прорезанная через землю. Десятки рабочих в пыльных одеждах стучали молотами, вбивая костыли, подтаскивали рельсы, ровняли шпалы. Их крики и удары сливались в гул, похожий на молитву, но это была молитва не Богу, а стали.

Впереди, словно пастухи над стадом, сновали надсмотрщики. На их лицах была не вера и не надежда – только уверенность в том, что будущее принадлежит им.

А чуть дальше, словно корона нового мира, стоял сам паровоз. Чёрный, громадный, с трубой, выплёвывающей дым, и с металлом, сверкающим на утреннем солнце. Он был неподвижен, но даже в неподвижности чувствовалась сила. Он дышал, как живое существо, и это дыхание заглушало пение птиц.

Калеб смотрел долго, не мигая. И впервые за долгое время он почувствовал не страх и не злость, а что-то вроде пустоты. Всё, ради чего он жил, – пыль, дорога, револьвер, законы, написанные в крови, – всё это уходило. На смену приходила новая сила, против которой ни проповедь, ни пуля уже не имели значения.

Он спустился с холма и направил коня прямо к лагерю рабочих. Когда он въехал, многие обернулись. Чужак в чёрном всегда привлекал внимание, но здесь, среди людей, привыкших к ритму молотков и грохоту стали, он выглядел почти как привидение из прошлого.

Один из надсмотрщиков – высокий мужчина в котелке, с ухоженными усами и пиджаком, неуместно чистым для этой пыльной равнины, – подошёл к нему.

– Сэр, – сказал он, и в его голосе сквозило презрение, смешанное с деловой вежливостью. – Вы мешаете работе.

Калеб посмотрел на него так, словно разглядывал насекомое.

– Я всего лишь смотрю, – ответил он спокойно.

– Смотрите издалека, – надсмотрщик дернул уголком усов. – Это будущее. А будущее не нуждается в праздных зеваках.

Калеб усмехнулся.