Юрий Крепких – Пять теней Дикого Запада. Часть 1. Калеб Блэк (страница 1)

Юрий Крепких

Пять теней Дикого Запада. Часть 1. Калеб Блэк

Глава I. Человек в чёрном

Пыльная дорога, уходившая за горизонт, дышала жаром, словно сама земля пыталась изжечь из себя следы шагов и копыт, словно хотела стереть память о людях, проходивших здесь до него. Солнце, зависшее низко, отливало тусклым золотом, превращая дальние холмы в мерцающие силуэты, будто мир за пределами этой равнины был всего лишь миражом. И среди этого выжженного молчания двигался одинокий всадник – фигура в чёрном, которая сама по себе казалась тенью, вырванной из заката и посланной скитаться по земле.

Его звали Калеб Блэк. Те немногие, кто слышал его имя в салунах и лагерях, произносили его негромко, словно боялись потревожить что-то древнее и неумолимое. Когда-то он был проповедником, стоявшим за кафедрой деревянной церкви, где в трещины на потолке проникал свет, напоминавший о рае. Тогда его голос звучал уверенно, его слова могли вселить надежду даже в того, кто давно утратил её. Но это было прежде, чем он увидел, как легко вера превращается в оружие, и как легко человек, называющий себя пастырем, может обернуться волком.

Теперь в его седле не лежала Библия, перевязанная кожаным ремнём, а холодный металл револьвера, на рукояти которого оставались следы не молитв, а крови.

Калеб въехал в небольшой городок, затерянный среди равнин, – типичное место, где пыль никогда не оседала, а надежды людей были такими же ветхими, как ставни на их домах. Вывеска над салуном скрипела на ветру, колокол над церковью молчал, словно давно разучился звать людей к молитве. И всё же в этом городе кипела жизнь – собаки лениво валялись у дверей, мальчишка катил бочку, а женщины в выцветших платьях спешили к колодцу.

Калеб спешился и повёл коня к стойке у салуна. Когда он вошёл внутрь, привычная какофония голосов, смеха и фальшивой музыки на расстроенном пианино смолкла всего на мгновение, но этого хватило, чтобы люди отметили его появление. Незнакомцев здесь было не так уж много, а незнакомцев в чёрном – ещё меньше.

Он прошёл к стойке, не торопясь, словно каждый шаг был для него молитвой, и сел на высокий стул. Бармен – полный мужчина с лицом, уставшим от бесконечных разговоров и чужих бед, – взглянул на него с лёгкой настороженностью.

– Что для вас, сэр? – спросил он, вытирая кружку, хотя та уже блестела от чистоты.

– Воды, – ответил Калеб, и его голос прозвучал низко, глухо, с тем особым оттенком, от которого многие чувствовали себя так, будто в комнате вдруг похолодало.

Бармен удивлённо приподнял брови. Здесь редко просили воду. Но промолчал и налил.

Калеб взял стакан, посмотрел на прозрачную жидкость и задержался, словно искал в ней что-то. Он отпил маленький глоток, а затем сказал негромко, так, чтобы слышал только бармен:

– Сколько душ в этом городе?

Тот пожал плечами.

– Пятьдесят… может, шестьдесят, если считать детей и стариков. А вам-то что до этого, сэр?

Калеб поставил стакан, и звук был мягким, но в тишине салуна он раздался как выстрел.

– Просто пытаюсь понять, сколько ещё людей пытаются жить, когда мир вокруг уже умирает.

Бармен хмыкнул, хотел что-то ответить, но не успел – к стойке подошли трое мужчин. Одеты они были в потёртые кожаные жилеты, на поясе у каждого висел револьвер. По взглядам ясно было, что это не фермеры и не рабочие железной дороги.

Один из них, высокий, с обветренным лицом и ухмылкой, которая больше напоминала оскал, ткнул пальцем в Калеба:

– Слышь, проповедник, – сказал он. – Мы слышали про тебя. Говорят, ты молился за людей, а потом оставил их подыхать. Говорят, теперь ты работаешь за деньги, как собака. Это правда?

Калеб медленно повернул голову, посмотрел прямо в глаза тому, кто говорил, и его взгляд был таким тяжёлым, что мужчина на миг сбился и отвёл глаза. Но быстро снова ухмыльнулся, чтобы скрыть это.

– Люди любят говорить, – сказал Калеб. Его голос звучал спокойно, почти лениво, но в каждом слове чувствовалось напряжение. – Особенно те, кто никогда не держал в руках чужую жизнь.

– Ну так держи мою, – резко бросил мужчина и положил ладонь на рукоять револьвера.

В салуне повисла тишина, настолько плотная, что даже пианист прекратил бессмысленно перебивать клавиши. Бармен отступил, понимая, что ничем не сможет помочь.

Калеб медленно, очень медленно поставил стакан, так, словно время растянулось. Его правая рука легла на стол, но пальцы остались неподвижными. Он не дотрагивался до оружия. Лишь смотрел.

– Если ты хочешь умереть, – произнёс он тихо, – это твой выбор. Но если ты хочешь узнать правду о человеке, который убил сотню, – тогда садись и спроси.

Мужчина замер. Его друзья, стоявшие чуть позади, переглянулись. В глазах их мелькнула тень сомнения.

И тогда Калеб слегка улыбнулся – улыбкой без радости, без надежды, но и без злобы.

– Решайся, сынок. Время уходит быстрее, чем ты думаешь.

В эту секунду стало ясно, что в этом городе появился человек, чьё присутствие изменит всё, и что каждый, кто встретит его, будет вынужден столкнуться не только с ним, но и с самим собой.

Мужчина, что только что вызвал его, сжал рукоять револьвера, и в его движении было что-то нервное, как у зверя, прижатого к стене. Калеб сидел неподвижно, словно каменная фигура, вырезанная из той самой пустыни, что лежала за дверью салуна. Его глаза были тёмными и бесстрастными, и именно это вывело молодого хвастуна из равновесия больше, чем любая угроза.

– Ну и какого хрена ты пялишься? – выдохнул он, словно пытаясь вытолкнуть собственный страх вместе с воздухом. – Думал, мы дадим тебе тут сидеть, пить водичку, как монашке в келье?

Кто-то в углу прыснул, и этот звук был похож на треск сухой ветки в костре. Мужчина рванулся, будто смех чужака дал ему право на выстрел. Но рука его дрогнула, пальцы соскользнули, и в следующую секунду Калеб двинулся так быстро, что все в салуне ахнули.

Он просто схватил руку парня за запястье и впечатал её в стойку. Звук удара был глухим, мясистым, и тот заорал. Оружие вывалилось из пальцев и упало на пол.

– Ты слишком молод, – произнёс Калеб спокойно, почти печально. – Ещё не научился понимать, что слова – это тоже оружие. А ты машешь ими, как тупым ножом.

Он отпустил его так резко, что тот едва не рухнул, но удержался, отступил, сжимая руку и плюясь. Его дружки уже схватились за свои револьверы, но Калеб даже не посмотрел в их сторону.

– Если кто-то из вас хочет проверить, сколько секунд проживёт с пулей в сердце, – сказал он, поднимаясь из-за стойки, – пожалуйста. Но я предупреждаю сразу: я молюсь только за мёртвых.

В его словах не было бравады. Они звучали так, будто он просто объявлял правило этого мира. И в этом была сила куда страшнее, чем в любой угрозе.

Парни переглянулись. Один усмехнулся нервно и сказал:

– Да пошёл ты, старый ублюдок.

Калеб впервые за этот вечер улыбнулся. Улыбка вышла сухой и страшной.

– Уже ходил, сынок. Много раз. И, знаешь, там тоже не было ничего интересного.

Смех прокатился по залу, уже не сдержанный, не нервный, а настоящий. Мужики, сидевшие за столами, хохотали, хлопали ладонями по доскам, а кто-то даже поднял кружку, будто это был лучший тост за вечер. Бармен покачал головой, но уголки его губ дрогнули.

Напряжение рассеялось, как дым после выстрела. Хвастун со своими приятелями отступил к дверям, ворча и кидая косые взгляды, но стрелять так и не решился. В конце концов, они вывалились наружу, хлопнув дверью.

Калеб снова сел, поднял свой стакан с водой и сделал глоток. Потом тихо произнёс, обращаясь уже не к бармену, а скорее к самому себе:

– Забавно… Люди всегда думают, что хотят услышать историю про сотню убитых. А на деле им и десяток – слишком много.

Бармен не удержался и спросил:

– Так это правда, что вы… сотню?

Калеб посмотрел на него, и его взгляд был тяжёлым, словно ответ лежал не в словах, а в молчании. Потом он всё же сказал:

– Счёт теряется. Особенно когда сначала молишься за души, а потом убиваешь их тела.

Бармен сглотнул, но спорить не стал.

В этот момент к стойке подошла женщина – лет тридцати, с лицом, где красота и усталость переплелись так крепко, что не понять, чего больше. На ней было простое платье, но в её походке было что-то дерзкое, что-то от тех, кто видел слишком много, чтобы ещё бояться.

– Ты произвёл впечатление, проповедник, – сказала она, и её голос был низким, с хрипотцой. – Но у нас тут обычно не принято пугать клиентов так, что они ссут себе под сапоги.

Калеб посмотрел на неё с лёгкой тенью усмешки.

– Я не пугал. Я просто дышал.

Она рассмеялась – коротко, но искренне.

– Тогда дыши потише. А то я не хочу каждый раз менять скатерть из-за чьих-то кишок.

Вокруг снова раздался смех. Даже бармен выдохнул, словно напряжение окончательно улетучилось. Калеб же остался серьёзен, но на миг его глаза смягчились.

Он допил воду, встал, и тень от его фигуры легла длинной полосой на пол, как напоминание о том, что мир в этом салуне всё ещё слишком мал, чтобы вместить его прошлое.

– Вечер добрый, – сказал он негромко, и в его голосе слышалась странная смесь вежливости и прощания. – И запомните: если придёт время выбирать между законом и совестью – выбирайте совесть. Закон всегда запаздывает.

Он вышел, и двери хлопнули за ним, оставив людей внутри переглядываться и гадать, кто же этот чёртов проповедник, который молится за мёртвых, но живым оставляет только вопросы.