Юрий Крепких – Блокадный. Чужой среди своих (страница 3)

Артём открывал глаза утром, и первым, ещё до осознания себя, до памяти о том, где он и что с ним, приходило оно -всепоглощающее, пустое, сосущее ощущение в глубине желудка, отдающееся во всём теле слабостью, лёгкой тошнотой и звенящей, холодной пустотой в голове. Мысли текли медленно, вязко, с трудом пробиваясь сквозь плотную пелену потребности. Весь мир сузился до размеров 125-граммового кусочка хлеба, который выдавали по карточкам. Вся жизнь, все её смыслы и надежды, уместились в этом тёмном, влажном, тяжёлом кирпичике, пахнущем чем-то затхлым и горьким.

Он научился есть. Это было целое искусство, своеобразный «блокадный этикет», ритуал, отточенный до автоматизма. Нельзя было просто откусить и проглотить. Это было преступлением, расточительством, кощунством. Нужно было отломить крошечный кусочек, положить его на язык и дать ему растаять, медленно, не спеша, пытаясь извлечь из него максимум вкусовых ощущений, обмануть рецепторы, растянуть миг мнимого насыщения. Потом -проглотить, чувствуя, как по пищеводу медленно сползает вожделенная тяжесть. И ждать. Ждать, пока тело не подаст новый сигнал -сигнал, что обман раскрыт, что этого ничтожно мало, что нужно ещё.

Анна Петровна превратила процесс выдачи пайков в строгий, почти священный акт. Она раскладывала хлеб на столе -вернее, на ящике, заменявшем стол, -и с помощью самодельных весов из двух жестяных банок и палки тщательно отмеряла каждую долю. Её руки, пальцы которых когда-то брали сложнейшие аккорды, теперь дрожали от слабости, но движения оставались выверенными и точными.

–Катя, твоя. Миша, твоя. Артём, ваша. Моя.

Она откладывала свой кусок, самый маленький, и отламывала от него ещё немного -«про запас». Этот запас исчезал потом в карманах детей.

Артём видел, как тает на глазах Миша. Его детское личико стало восковым, прозрачным, глаза -огромными, не по-детски серьёзными. Он перестал играть, перестал улыбаться. Он просто сидел, закутавшись во всё, что можно было надеть, и смотрел в одну точку, экономя силы. Иногда он тихо плакал, но слёз уже не было -лишь сухие, надсадные всхлипывания.

Именно тогда Артём совершил своё первое, отчаянное и наивное преступление. Однажды утром, получив свой паёк, он не стал его есть. Он зажал липкий, влажный комок в кулаке и дождался, когда Анна Петровна отвлечётся, а Катя уйдёт за водой. Подобравшись к Мише, он сунул ему в руку свой хлеб и ещё половину от вчерашней своей порции, которую ему удалось утаить.

–На, ешь. Только быстро. И никому не говори, -прошептал он, озираясь.

Мальчик посмотрел на него затуманенным, ничего не понимающим взглядом. Потом его пальцы судорожно сжались вокруг хлеба. Он не стал есть его по правилам. Он сунул почти весь кусок в рот и стал жадно, быстро глотать, давясь и закашливаясь.

Артём отвернулся, чувствуя странную, горькую радость. Он сделал это. Он обманул систему. Он подарил ребёнку несколько лишних минут жизни.

Но система, блокадная, безжалостная система, отомстила ему. Уже через час у Миши начались страшные, мучительные спазмы. Его истощённый, отвыкший от нормальной -да что там нормальной, от просто бóльшей -порции пищи желудок не смог принять этот дар. Его вырвало той самой тёмной, горькой массой. А потом начался понос -страшный, изнуряющий, окончательно вымывающий из его маленького тела последние силы и соки.

Анна Петровна металась над ним, бледная, с безумными глазами. Она пыталась его поить кипятком, укрывала всем, что было, но ребёнок слабел на глазах. Его дыхание стало прерывистым, поверхностным.

–Что с ним? Что с ним? -она в отчаянии повернулась к Артёму. -Он что-то съел? Ты видел? Он что-то нашёл на улице? Говори!

Артём молчал. Он смотрел на Мишу и чувствовал, как внутри у него всё обрушивается, превращаясь в лёд и пепел. Он хотел помочь. Он хотел спасти. А вместо этого он его убил. Своим дурацким, необдуманным поступком он лишь ускорил развязку.

К вечеру Миша впал в забытьё. Он бредил, звал кого-то, улыбался своей детской, беззубой улыбкой. А потом затих. Совсем. Его маленькая грудь больше не поднималась.

Тишина, воцарившаяся в подвале, была страшнее любого взрыва. Анна Петровна не кричала. Она не плакала. Она просто сидела на полу, держа на руках его закутанное в тряпьё тельце, и качалась из стороны в сторону, беззвучно шевеля губами. Катя сжалась в комочек в углу и смотрела в стену пустым, ничего не выражающим взглядом.

Артём подошёл к ним. Он хотел что-то сказать. Извиниться. Объяснить. Но слова застревали в горле, бессмысленные и ненужные. Анна Петровна подняла на него глаза. И в них не было ни упрёка, ни ненависти. В них была лишь бесконечная, вселенская пустота. Пустота, в которой угасли все чувства, все эмоции, осталась лишь одна всепоглощающая усталость.

–Уйдите, -тихо, без всякой интонации, сказала она. -Пожалуйста, уйдите.

Он вышел на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие. Он стоял посреди замёрзшего, мёртвого города, и смотрел на чёрное, беззвёздное небо. Где-то там, в вышине, летели самолёты. Где-то гремели взрывы. Но до него долетал лишь вой ветра, завывавшего в разбитых окнах, да тихий, навязчивый, никогда не прекращающийся шепот голода внутри него самого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.