Юрий Корытин – Остров Безымянный (страница 29)
Точно! Слышал, и неоднократно, и от собственных родителей, и от абсолютно чужих людей.
— И вот несколько поколений этих «новых русских» создали Великую Страну — великую не только экономически, но и духовно. Они доказали, что изменение общественной среды, экономических условий существования человека меняет и его самого. И это позволяет с оптимизмом смотреть в будущее.
Тут я вздрогнул: о чём-то похожем я сам вчера говорил Вадиму.
— Социальное давление коллективистской идеологии было столь сильным, что оно изменяло индивидуальную психологию многих людей, а самые убеждённые индивидуалисты были вынуждены мимикрировать под коллективистов, — продолжал Илья Сергеевич. — Возьмите нынешних оголтелых антикоммунистов — в большинстве своём это бывшие коммунисты, причём зачастую не показные, а самые настоящие, правоверные. Только приняв коммунистические принципы — хотя бы внешне, но часто, и душой — индивидуалисты могли выжить в коллективистском обществе. Таким образом советская экономическая система «выковывала» требуемый ей человеческий материал. И дело не ограничивалось лишь нематериальной мотивацией к труду. Ведь наивысшие во всей мировой истории массовые проявления человеческого духа были явлены миру именно в СССР.
— Сейчас о коммунистической идеологии принято говорить только в пренебрежительном тоне. Не слишком ли вы преувеличиваете её влияние на людей? — Аргументы моих собеседников всё ещё не поколебали мой природный скепсис.
— Отнюдь! Коммунизм как идеологию часто уподобляют религии, и эта аналогия имеет под собой серьёзные основания. Например, в том, что касается идеи мессианства марксизм мало чем отличается от христианства. И в плане воздействия на сознание людей аналогия тоже очевидна. Ведь далеко не все религиозные люди являются альтруистами, напротив, большинство из них эгоисты, что не мешает им, однако, быть искренне, я подчёркиваю,
После работы в котельной меня томила жажда. Я уже допил свой чай, а при этих словах машинально отпил из чужой, ещё не тронутой чашки. В ту же секунду я сообразил, что натворил, смутился, инстинктивно замер и украдкой бросил взгляд по сторонам. Но Илья Сергеевич с Полиной даже не заметили моего «прокола», а Мария Ивановна смотрела на меня такими добрыми глазами, что я, виновато улыбнувшись ей, отпил ещё.
— Можно со всей категоричностью утверждать, что СССР располагал наилучшим «человеческим материалом» в истории, если это выражение не режет вам слух, — вставила реплику Полина. — Советский человек высшее достижение цивилизации за все пять тысяч лет её развития. И этот «материал» не возник ниоткуда, были созданы условия для его появления.
Было заметно, что мои собеседники старались убедить меня в том, в чём сами они были твёрдо уверены. Я понимал, что их аргументы, так же, как и мои, основаны на фактах. Но вопросы оставались.
— Если принять Вашу логику, то бурные события, предшествовавшие распаду Советского Союза, можно рассматривать как бунт индивидуалистов в коллективистской стране. Судя по результатам, бунт бессмысленный для большинства его участников и беспощадный по отношению к ним же самим. Я правильно вас понял?
— Если и говорить о бунте, то он случился в сознании людей, по крайней мере, значительной их части, — отвечал мне Илья Сергеевич. — Произошёл небывалый всплеск частнособственнических инстинктов, который повлёк за собой радикальный и демонстративный, показной разрыв с прежними моральными и нравственными нормами.
— Почему же люди вдруг изменились?
— Отнюдь не вдруг, это был длительный процесс. Вы, возможно, помните одно из главных положений исторического материализма: «общественное бытие определяет общественное сознание»? Так вот, изменения в сознании советских граждан стали следствием вполне конкретных объективных причин.
— Каких?
— Эти причины, как я уже сказал, следует искать в области политической экономии. Я думаю, способ производства оказался не совсем адекватен существовавшему на тот момент уровню технологического и духовного развития общества. Но это слишком сложная тема, которую мы сегодня уже не успеем обсудить.
Разговор продолжался уже немало времени, и требовалось время на осмысление сказанного. Заметив признаки усталости на моём лице, молчавшая до того Мария Ивановна решила вмешаться.
— Давайте поблагодарим Сергея Николаевича, — сказала она.
Я не понял:
— Чем же я заслужил вашу благодарность? Ведь я не во всём согласен с вами.
— Именно этим и заслужили. Мы-то все единомышленники, поэтому редко обсуждаем подобные темы между собой, а вы предоставили нам такую возможность.
После этого хозяева и Полина задали ещё много вопросов о жизни в Большой России и совсем немного — о моей собственной жизни. О судьбе завода тактично не спрашивали. Я допил вторую чашку чая и стал прощаться — пора было идти ужинать к Валееву.
Глава 10
Мужчины в вещах ценят прежде всего функциональность. Для них главное, чтобы вещи хорошо выполняли своё основное предназначение. Женщинам этого мало, им надо, кроме того, чтобы всё выглядело красиво и хорошо смотрелось.
Дом Валеева был настоящим царством функциональности. Простой гвоздик в качестве вешалки, слой пыли на мебели, бахрома обоев возле пола, чайная кружка с отколотой ручкой и множество других признаков, рассыпанных по квартире, служили верным указанием на то, что в этом доме уже давно не было женщины.
На одной из стен комнаты, как водится на Острове, висели фотографии. На всех снимках был изображён мальчик — совсем маленький, постарше, серьёзный, смеющийся. На нескольких из них рядом с мальчиком присутствовали молодая симпатичная женщина или сам Дамир, но фотографии, где были бы только он с женой, отсутствовали.
Хозяин в протёртой до дыр тельняшке жарил картошку на керосинке. Из гостей кроме нас с Вадимом были Фима и Валера. Последний явно томился в ожидании начала ужина. Он периодически с заметным усилием, как будто у него болело воспалённое горло, сглатывал слюну. Направление его мыслей выдавала нервная барабанная дробь пальцами по столу и тоскливые взгляды в сторону буфета. Фима же, как водится, и здесь не мог усидеть на месте и всё время порывался помочь Валееву, но тот отмахивался от него локтем, не переставая перемешивать картошку на сковородке. Отец Андрюха отсутствовал, он работал во вторую смену.
Вадим был не в духе. Вообще после приезда на Остров я не видел его улыбающимся или даже доброжелательно-нейтральным, только нахмуренным, в сумрачном настроении. Обстановка в доме не добавила ему веселья. Заметив взгляд, полный ненависти и презрения, который он бросил в сторону Валеры, я даже вздрогнул. Не допустил ли я ошибку, взяв его с собой?!
За столом нам с Вадимом Дамир предоставил стулья, остальных гостей усадил на табуретки, сам же примостился на поставленном на торец большом ящике, покрыв его куском материи.
Мы пришли не с пустыми руками — купили бутылку коньяка и большую банку импортной ветчины, простоявшие в подсобке у Натальи с незапамятных времён. Сначала разлили по стаканам коньяк.
— За что выпьем? — Спросил Дамир.
Все задумались. Валерка, которому до того хотелось поскорее «принять на грудь», что у него от нетерпёжа аж челюсть тряслась мелкой дрожью, нашёлся первым:
— За устойчивый рейтинг и мощную харизму!
Тост одобрили. Выпив, Валера заметно успокоился. Его глаза засияли, а лицо размякло и расплылось в блаженной улыбке.
— Хорошо. Но мало!
— Не торопись, — осадил его Валеев. — А то ты слишком быстро пьянеешь.
Я решил поддержать Валеру:
— Да нет, он ещё не пьяный.
— С-с-сомнения трактуются в п-пользу обвиняемого, — отозвался Валера и покачнулся, ухватившись обеими руками за стол. Он заметно «поплыл», чего я не сразу заметил. Аскольд Иванович проверял степень своего опьянения, пытаясь без запинки произнести слово «параллелепипед». Валера этот тест, пожалуй, не прошёл бы.
Старшина продолжал смотреть на него изучающим взглядом, а потом произнёс:
— Между прочим, ты мне скоро понадобишься на батарее. Ты сможешь варить?
— Талант не пропьёшь, — буркнул Валера. — Но это не означает, что к этому не надо стремиться! — Добавил он и непроизвольно бросил взгляд на бутылку.
— Я имею в виду, сможешь выйти из запоя?
Валера задумался на добрые полминуты. Его физиономия попеременно отражала то слабую надежду, то глубокое сомнение.
— Нет, не смогу, — наконец, обречённо изрёк он.
— Ну, и что будем делать?
Валера опять задумался.
— Запри меня дня на три в своей каморке на заводе. И не выпускай, даже если буду просить.
У него был такой вид, словно он сам на себя доносил в полицию.
— Да ты ногтями всю дверь исцарапаешь.
— Исцарапаю или нет, это тебя не касается. Сделай, как говорю.
— Да что ты будешь там делать столько времени?
Теперь вид Валеры не выражал ничего, кроме угрюмой решимости.
— Это моё дело. Буду размышлять.
— О чём, интересно?
— Ну… — На не совсем трезвой физиономии Валеры отразился некий мыслительный процесс. — Например, о том, почему «тушёнка» пишется через «ё», а «мошонка» через «о»?
— И когда хочешь приступить к размышлению?
Очередная долгая пауза. Опять сомнения и решимость попеременными волнами пробегали по Валеркиному лицу. В конце концов на нём закрепилось то выражение, с которым, должно быть, прыгают в омут.