Юрий Корытин – Остров Безымянный (страница 26)
— Говорят ещё о недостатке усидчивости.
— Вот к этому я и веду. Недостаточная усидчивость — неспособность ребёнка сосредоточиться, сконцентрировать внимание. Это не психологическая, а физиологическая проблема, не недостаток интеллекта, а особенность строения мозга. При этом ребёнок может обладать хорошими творческими способностями, легко усваивать языки. Ваш приятель, возможно, из таких.
Мы зашли ещё в пару кабинетов, вышли в коридор, и тут Полина, взглянув через моё плечо, радостно воскликнула:
— А вот и Илья Сергеевич!
Я обернулся, ожидая увидеть человека высокого, худощавого, с лицом аскета, со строгим взглядом поверх очков в тонкой металлической оправе. Но мне навстречу по школьному коридору катился «колобок» — маленький, лысый, пухлый человечек с доброй улыбкой и добрыми глазами. И без очков. Несмотря на столь негрозный вид, непререкаемость его авторитета среди учеников имела вполне осязаемые признаки — там, где он проходил, стихали потасовки и уменьшался ребячий гвалт.
Илья Сергеевич оказался человеком очень доброжелательным. Он понял намёк Полины относительно моего намерения с ним познакомиться, и пригласил нас обоих ближе к вечеру, после уроков, к себе домой.
В этот момент пожилая женщина в синем халате прошла по коридору, звоня огромным колокольчиком. Ученики, толкаясь в дверях, поспешили в классы. Илья Сергеевич с Полиной отправились на урок, а я вышел из здания школы.
…В посёлке явно что-то произошло. Бабушки на скамейках, изменив своему обыкновению вести неспешные беседы, возбуждённо обсуждали какое-то событие и все до единой смотрели в одну сторону. Я спросил проходящего мимо мужчину:
— Что случилось?
— Авария в котельной, — бросил он на ходу и чуть ли не бегом поспешил в направлении завода. Я направился за ним.
Возле котельной с озабоченными лицами курили Найдёнов и Акимыч. Им было явно не до меня. Однако Найдёнов не мог проигнорировать мой вопрос о том, что произошло — ведь это я тут был главный! Оборудование на заводе было латаное-перелатаное, установленное ещё при царе Горохе, поэтому неполадки и аварии случались чуть реже, чем менялась погода на Острове. Вот и сегодня ночью произошёл разрыв трубы на работающем котле. Вместо него сразу же запустили резервный, но тот тоже дышал на ладан и был в ещё худшем состоянии, чем первый. Найдёнов опасался, что, если гикнется и второй котёл, завод встанет. В разгар путины такое было крайне нежелательно: подобное развитие событий могло нанести сильнейший удар по финансовому положению завода.
Единственным человеком, который мог заварить трубу, был Валера, но он, как известно, «лечился от депрессии». В таком состоянии он предпочитал дома не появляться, поэтому задачу привести его в более-менее работоспособное состояние — опохмелить и накормить горячей пищей взял на себя Валеев. Но пока обоих на заводе не было.
Найдёнов с Акимычем пошли в цеха, а я заглянул в котельную. Там кипела работа — несколько заводчан, воспользовавшись простоем котла, проводили ревизию и мелкий ремонт оборудования. Я постоял, наблюдая за ними. Однако держать руки в карманах, когда рядом работают, было как-то не очень удобно, поэтому увидев, что потребовалось передвинуть совершенно неподъёмный на вид агрегат, я подошёл помочь. Мужики не обратили на меня никакого внимания, но помощь моя оказалась кстати, и меня молча включили в состав бригады.
Меня всегда тянуло к технике, поэтому помогал я не только руками, но, иной раз, и советами. Не знаю, может советы мои надоели, но в конце концов меня поставили на «ответственную» работу — разболчивать фланцы на подогревателе в паре с маленьким чернявым мужичком. Он был здорово похож на Ясера Арафата — глаза навыкате, отвислая нижняя губа и выдающийся шнобель. Все звали его Фима. Я подумал было, что это уменьшительное от Эфраима, оказалось, от Серафима. Впрочем, фамилия его всё равно была Либерзон.
Как говаривал незабвенный Аскольд Иванович, еврей — это диагноз, но не приговор. Он делил евреев на две категории — русских евреев и воробьиного имени. Фима был русский… Не успели мы с ним познакомиться, как он стал рассказывать про своих четверых детей — двоих смуглых, одного почти блондина, а четвёртый у него был так даже рыжий. После чего, глядя со значением мне прямо в глаза, сообщил, что жена у него русская. Признаться, мне нет дела до национальности его жены, но с точки зрения Фимы это было, вероятно, очень важно. А про «разномастность» своих детей Фима говорил хоть и с улыбкой, ожидая от меня аналогичной реакции, но взгляд его при этом потеплел, да и улыбался он так, как улыбаются взрослые, гладя ребёнка по голове.
Было заметно, что его любили и относились к нему по-доброму. Фима был из тех, кого называют «живчик»: даже стоя на месте, он постоянно дёргался и пританцовывал, как будто испытывал невтерпёж по малой нужде. Шустрый, как таракан, он суетился больше других, лез куда надо и не надо, всё время пытаясь проявить инициативу. Обычно перед тем, как поднять что-нибудь тяжёлое, рабочие стояли, молча взирая на очередную «бандуру» и выжидая, кто ухватится первым. Первым всегда был Фима. После него с руганью хватались остальные, оттирая Фиму плечами. Впрочем, гнали его лишь потому, что при его худосочности толку от него было немного. И хотя его отстраняли, он всё равно умудрялся ухватиться за край рядом со здоровенными мужиками. И надрывался Фима по-настоящему, без дураков — я видел, как напрягались жилы у него на шее.
Как и при любой тяжёлой физической работе, мы общались между собой на специфическом мужском языке. Язык этот — самый экономный на свете: в нём немного слов, но они настолько ёмкие и доходчивые, что при наличии некоторой практики ими можно передать любую мысль. Если бы телевизионщики вдруг вздумали показать репортаж о нашей работе, их пикалка работала бы почти непрерывно и своими ударными, драматичными аккордами посрамила Баха с его фугой. Фима и тут был первым — он не столько говорил, сколько
Командовал нами тот самый человек, которого я встретил возле школы. Он должен был работать в вечернюю смену, но услышав об аварии, прибежал на завод. Внешне он был полной противоположностью Фиме — крупный и с большим животом. На добродушном лице, ровно посередине между залысинами и круглой русой бородой торчал нос картошкой. Задорный нос очень гармонично дополняли весёлые глаза с лукавыми искорками. А кончики бровей, задранные вверх, придавали ему особенно лихой вид.
По словам Фимы, звали его Отец Андрюха. Он когда-то учился в семинарии, но по неведомым причинам служителем культа так и не стал и оказался на Острове. Однако полученное образование не забывает — консультирует старушек относительно религиозных праздников и заодно выслушивает их жалобы и просьбы к Богу.
— Почему же тогда вы дали ему столь легкомысленное прозвище? Уважительнее было бы отец Андрей.
— Да он простой мужик, такой же, как и мы. Как его ещё называть, когда мы сидим и выпиваем в компании? Сначала он был просто Андрюха, а когда родил пятого ребёнка, ему в шутку и добавили «отца».
— У него пятеро детей?
— Нет, уже шестеро, пятеро мальчиков и девочка. Мы его спрашиваем, скольких ещё наметил? А он отвечает: сколько Бог даст, столько и будет.
— Мальчики у него лучше получаются?
— Он говорит, что трудится над укреплением обороноспособности государства.
Фима, в силу неуёмности своей натуры, без конца доставал Отца Андрюху замечаниями и предложениями, тот весело от него отбивался:
— Не учи отца… тому, в чём у него опыта побольше, чем у тебя!
Наконец, пришли Валеев с Валерой. Последний переоделся в брезентовую робу, протянул провода от сварочного аппарата и принялся за работу. Сразу стало ясно, что главный здесь теперь не Отец Андрюха и даже не Валеев, а Валера. Вся основная работа строилась вокруг него. Он отдавал короткие указания, и мужики беспрекословно их выполняли — расчищали ему пространство и подходы, подносили лестницу, сдирали напильником краску с труб. Хотя кирпичная кладка ещё не успела остыть, в нарушение всех инструкций и предписаний Валера залез внутрь котла и вырезал тот участок экранной трубы, где образовалась дыра, или, говоря техническим языком, свищ, и поставил заглушки. Когда он вылез из котла, потный и красный, как рак, все облегчённо вздохнули и повеселели — основная проблема была решена. Никто не стал спрашивать, хорошо ли всё получилось, — качество работы не ставилось под сомнение.
Отдыхать он после этого не стал, только выпил воды и принялся устранять другие неполадки в котельной — фронт работ мы ему подготовили. Валера сваривал стальные конструкции, резал трубы ацетиленом, паял тонкие медные трубки латунью. Он был нужен везде, почти любой мелкий или крупный ремонт требовал его «росписи электродом».
Он был величественен в своей бесформенной брезентовой робе — прожжённой во многих местах куртке поверх заправленных в сапоги мешковатых штанов. Мотня у штанов болталась возле колен, что делало Валеру похожим на афганского моджахеда. Во всей его плечистой фигуре ощущалась физическая сила. Он легко поднимал тяжёлые металлические детали и без напряжения орудовал увесистым молотком, сбивая окалину со сварного шва. Работал Валера красиво, не произнося лишних слов, и не меняя сосредоточенного выражения лица. Надвигая сварочную маску с темени на лицо, он бросал, не оборачиваясь, короткое предупреждение: «Глаза!». В его устах это звучало почти торжественно, как «Да будет свет!». И спустя мгновение ослепительная вспышка освещала самые тёмные закоулки котельной, а люди и предметы обретали тени, дрожащие в пульсирующих отсветах электросварки. Он был подлинным