Юрий Корытин – Остров Безымянный (страница 23)

— Именно так! Вся эта генерация людей представляет собой тупиковую ветвь эволюции. Они не развиваются, а деградируют. С каждым последующим поколением опускаются всё ниже по эволюционной лестнице. Вот этот экземпляр, которого мы только что видели — это же пародия на хомо сапиенс! Типичный Шариков!

— Он не Шариков.

— А кто же он, по-твоему?! — В возгласе Вадима прозвучало такое возмущение, словно я усомнился в гениальности автора «Собачьего сердца».

— Скорее, Тузиков.

— Не ёрничай! Что от него можно ожидать, кроме хамства, грубости и матерщины? При этом он, как и все ему подобные, переполнен лютой ненавистью ко всем успешным, образованным, богатым и что-то умеющим. Зависть и злоба гложут его изнутри. Можно подумать, кто-то ещё, кроме него самого, виноват в его проблемах. Такие, как этот алкоголик, мне ненавистны. Я абсолютно согласен с профессором Преображенским — я тоже не люблю пролетариат! И нисколько не стыжусь в этом признаться. Страшно подумать, ещё совсем недавно подобные типы были нам товарищами! — Последнее слово Вадим произнёс саркастическим тоном, вложив в него целый пуд презрения.

Наконец, он замолчал. Вадим не подыскивал слов, все нужные слова были наготове. Чувствовалось, всё это он не сейчас придумал, это была его принципиальная позиция, плод раздумий, отражающий его жизненный опыт.

Но я тоже не вчера родился, и у меня есть определённая жизненная позиция. В этот вечер я не собирался ему уступать!

— Знаешь, Вадим, не далее, как вчера, один человек заставил меня по-иному взглянуть на эту проблему. Ты прав: представители самого передового, как нас раньше убеждали, класса — пролетариата зачастую не являются носителями лучших человеческих качеств. По этому поводу кто-то из революционеров прошлого сказал примерно так: «Да, человек низок, жалок, завистлив. Но он такой потому, что таковы условия его существования. Измените их — и вы получите другого человека». Который не будет гадить на лестнице — это я уже от себя добавляю.

— Ты что, собираешься оправдывать Шарикова?!

— Нет, конечно. Патологический хам — это в самом деле клинический диагноз. И он действителен для любого времени, в том числе, и для нашего. Шариковы омерзительны, и тут нечего обсуждать.

Вадим уже готовился перебить меня, но я предупредил его:

— Подожди, не перебивай. Я тебя выслушал, теперь дай мне высказаться. Ты мало знаешь о моей семье, а вот сейчас есть смысл рассказать о ней…

Я задумался на секунду, вызывая в памяти образы дорогих мне людей.

— Мой дед был простым рабочим, правда, высокой квалификации, прошёл войну. Я успел с ним пообщаться в детстве. Он был вынужден рано начать зарабатывать себе на хлеб, почти при этом не учился и остался малограмотным. Я видел некоторые бумаги, написанные его рукой. Дед не имел ни малейшего понятия о правилах правописания, подозреваю, он даже не знал что жи-ши пишется через «и». Написанный им текст отличался таким косноязычием, что для его понимания надо было обладать немалой сообразительностью. Дед очень гордился, что знает правило деления дробей — это когда числитель первой дроби умножается на знаменатель второй, и так далее. В подпитии он любил экзаменовать меня по этой части.

Я непроизвольно улыбнулся. Перед моими глазами всплыло раскрасневшееся лицо деда, который пытается растолковать внуку-первокласнику ту «вершину знания», до которой он добрался в своём школьном обучении.

— А я полагал, ты из интеллигентной семьи…

Лицо Вадима выражало крайнюю степень изумления. Наверное, если бы я ему признался, что являюсь внебрачным сыном английской королевы, он удивился бы меньше. Но было нечто ещё, проступившее на его лице до того явственно, что читалось столь же легко, как печатный текст в книге. И это было… разочарование. Он во мне разочаровался. Вадим даже непроизвольно слегка отстранился от меня.

— Мой дед и слова такого не знал — интеллигент. Хотя, ты прав, он действительно был интеллигентом, но не по причине образования или характера труда, а по внутренней сути. Все библейские заповеди для него были не писаными на бумаге правилами, а осознанными жизненными принципами.

Я «завёлся» так же, как и Вадим, и уже не мог остановиться.

— Но его сын, мой отец, получил высшее образование, стал не просто классным, а очень уважаемым специалистом в своей области техники. Он был очень начитанным человеком. Самое важное, что он сделал для меня — привил мне любовь к чтению. Слава богу, он успел это сделать ещё до того, как в семьях появился персональный компьютер — подозреваю, его придумал враг человечества. Так вот, к чему я всё это тебе рассказал… Если бы новая власть не переселила семью моего деда из подвала в барскую квартиру, «уплотнив», естественно, старых хозяев, дед так и остался бы в подвале, и в буквальном смысле, и в фигуральном. И мой отец не стал бы в этом случае тем, кем он стал.

Вадим уже не пытался меня перебивать. Он просто молча смотрел на меня в упор, пристально, изучающее, словно открывал меня заново.

— Мы сейчас такие умные, с высшим образованием, знаем, что такое «амбивалентность». — Я продолжал, не обращая внимания на реакцию Вадима. — Поэтому мы на стороне профессора Преображенского, сочувствуем ему и вместе с ним ненавидим и презираем чумазых «кухаркиных детей», которые ходили в грязных валенках по мраморной лестнице, забывая при этом, что эти дети были нашими дедами и прадедами. Исторический парадокс: профессор Преображенский стал образцом для подражания, подлинным кумиром для потомков тех самых плебеев, что не догадывались вытереть обувь на пороге. А между тем эта лестница в доме, где жил профессор, была частью того самого пресловутого социального лифта, который поднял моего деда, а вместе с ним огромную серую массу других людей из тёмных подвалов, где они обитали, к свету и цивилизации — прости мне этот пафос.

Когда я непроизвольно, неожиданно для самого себя выделил голосом «серую массу», Вадим вздрогнул. В этот момент мы оба почувствовали, что наши отношения уже не будут такими, как прежде. Впервые за несколько лет в них появилась трещинка.

Несколько секунд мы шли молча. Этого времени мне хватило, чтобы пожалеть о сказанном. Мрачный вид Вадима, его молчание отрезвили меня. Собственно говоря, что я хотел ему доказать? Вряд ли я способен его переубедить. Ну, предположим, пусть даже докажу ему свою правоту, но какую цену придётся за это заплатить? Прочность нашего делового партнёрства неизмеримо важнее формальной победы в дискуссии по поводу того или иного литературного произведения. Надо признать, я вёл себя неразумно. Крайне глупо спорить с Вадимом по отвлечённым вопросам, рискуя разрушить столь важные для обоих деловые отношения.

Что-то подобное чувствовал и Вадим. Он не воспользовался паузой, чтобы возразить мне, а вместо этого произнёс примирительным тоном:

— Ну, ладно, Сергей, давай на этом закончим. Утро вечера мудренее. Я вижу, не только мне, но и тебе надо как можно скорее уезжать из этой дыры. А то ты меня начинаешь беспокоить…

— Ты за меня переживаешь?

— Конечно, я же твой друг…

Мы попрощались. Мне надо было возвращаться на другой конец посёлка, к дому Клавдии. Ветер теперь дул в спину, подгоняя меня. Я шлёпал сапогами по лужам, заставляя дрожать и колебаться отражающуюся в них луну. Окна поселковых домов излучали какой-то неуверенный свет, не такой равномерный, как от электрических ламп. За ними готовились ко сну люди, те самые, которые сегодня пели, а потом лихо отплясывали в клубе.

Из головы не выходила последняя фраза Вадима: он впервые за всё время знакомства назвал меня другом… Я же поймал себя на том, что никогда, даже мысленно, не называл его своим другом — только партнёром или компаньоном.

Действительно, что нас связывает? Не надо слишком долго размышлять, чтобы честно ответить на этот вопрос — только взаимозависимость: мы нужны друг другу. Мы вместе, потому что это выгодно обоим. Но дружба не может быть определена в категориях выгоды или пользы. Её вообще нельзя объяснить рациональными причинами. Это сугубо иррациональное чувство, проистекающее из духовной близости, симпатии и взаимной привязанности.

Знает ли вообще Вадим, что такое дружба? Был ли у него когда-нибудь настоящий друг? Во времена счастливого лагерного детства у меня такой друг был. Звали его Кузя, это потому, что фамилия у него была Кузнецов — он не обижался на прозвище. Наши отцы работали вместе, и мы каждое лето встречались с Кузей в заводском пионерском лагере.

Кузя был непобедимым чемпионом в двух видах «пионерского многоборья» — плевках на дальность и в салочках «пятой точкой». (Последняя дисциплина в оригинале носила, естественно, более короткое название). Странно, но я помню его внешность в мельчайших деталях, даже лучше, чем лица людей, более мне близких. Вот и сейчас он как будто стоит перед глазами — рыжеватый, веснушчатый, нос «уточкой». У него была оригинальная, «футбольная» походка — быстрая, но, поскольку носы его стоп смотрели внутрь, косолапистая. При каждом шаге он слегка приседал, расслабляя колени. Из-за короткой шеи Кузя был сутуловат и такой же невысокий, как и я — одна язвительная девчонка дразнила нас тушканчиками, пока мы ее не отучили.