Юрий Качаев – За лесными шеломами (страница 4)

В шестом часу утра город уже не спал. Был торговый день, пятница. На Богородичной церкви звонил колокол. Его медный гул звучал нынче не празднично, а тревожно. За Клязьмой из-за лиловых дебрей выкатывалось большое сытое солнце. У речных пристаней хлопотали гости — купцы, прибежавшие сюда водой на ладьях, насадах и стругах. Бойкий новгородский говор мешался здесь с иноязычной речью: булгарской, немецкой, арабской, еврейской, половецкой, греческой. Ни ухватками, ни одеждой не походили эти люди друг на друга. Единым у них было только желание: продать подороже, купить подешевле. Продавали они заморские ткани — оловиры, аксамиты и паволоки; браслеты из витого стеклянного жгута; сафьян зелёный и красный; пряности и дамасские кинжалы; янтарь и вина; благовония и зеркала венецианской работы. Скупали же резные узорчатые гребни и поделки из рыбьего зуба, как назывался тогда моржовый клык; русские кольчуги и меха; легковейные льняные холсты, икру и мёд. Но больше всего прельщали гостей изделия северных хитрокузнецов: серебряные кубки и блюда, дивно изукрашенные зернью[6], ожерелья и лунницы из кованого золота с перегородчатой эмалью и, наконец, мечи, рукояти которых были покрыты затейливой сканью — паутинно-тонким узором из кручёной проволоки.

И ещё манила сюда иноземцев неслыханная дешевизна речного жемчуга и самоцветных каменьев: изумрудов, сапфиров, аметистов, топазов и яшмы. Их привозили на торга новгородские молодцы разбойного обличья. Они, конечно, помалкивали о том, где добыты бесценные камни, но в народе жил слух: в полунощных странах, которые платят дань Господину Великому Новгороду, камни эти валяются прямо под ногами, как галька...

На торговую площадь валом валили горожане, всё больше ремесленный люд: щитники, кожевенники, серебряники, мостники, резчики, плотники, сапожники, мастера камнесечного, бронного и оружейного дела. Но сегодня гостям не повезло. Никто из владимирцев ничего не нёс на продажу, зато у каждого при себе был нож-засапожник.

Посреди площади стояли наспех сколоченные помости, и по ним расхаживали два боярина. Одного из них, жилистого длиннорукого человека огромного роста, владимирцы признали сразу: это был Добрыня Долгий, воевода ростовской дружины. Другого боярина горожане видели впервые. Он едва доставал Добрыне до локтя, но глядел важно, то и дело задирая кверху острую сквозную бородёнку.

Громадное вече глухо гудело, как лес в непогоду. Даже стороннему человеку было ясно, что все собравшиеся здесь уже раскололись на два стана. Они и держались наособицу: ростовцы и суздальцы сгрудились ближе к Торговым воротам, владимирцы — по другую сторону помостей. Ни те ни другие не скрывали своей враждебности, готовясь к потасовке.

Но вот Добрыня Долгий поднял руку с шестопёром[7], и всё смолкло. Боярин заговорил, будто медведь пошёл через чащу:

— Всем ведома древняя слава Великого Ростова и Суздаля. Князь Андрей отнял её у нас и возвысил Владимир. Он толкнул пятою старшую дружину, презрел именитых мужей. И вот бог покарал его смертью.

— Не бог, а вы, бояре, сгубили князя, — внятно, на всю площадь, сказал чернобородый, с нерусским обличьем дружинник, стоявший впереди владимирцев.

Добрыня Долгий покосился в его сторону и спокойно кивнул:

— Пусть так. Но не одною нашею думою убит князь, есть и среди вас сообщники.

— Кто с вами в думе — нам не надобен! — отрубил чернобородый. — А мы, владимирцы, князю Юрию и сыновьям его крест на верность целовали, на том и стоять будем.

Добрыня покачал головой и нехорошо усмехнулся.

— Остерегись, Гюря, — сказал он, называя воина по имени. — Не больно усердствуй... А стоять отныне вы будете на том, на чём старшие города положат. Не перстам решать, что голове делать!

— Погоди-ка, боярин, дай слово молвить. — Из-за спины Гюри выбрался пожилой мужик с лицом, поклёванным оспой. Он заговорил, повернувшись к владимирцам: — Православные! Дозвольте спросить боярина Добрыню...

— Спрашивай, Петрята!

— Спра-ашивай!

Петрята поклонился народу и продолжал ровным голосом:

— Скажи, боярин, почто на вече привёл ты одних дружинников? Почто не видим мы мизинных людей? Али они уже не вольны выбирать себе князя?..

Добрыня Долгий мотнул головой, словно боднул кого-то.

— Ты, холоп! — закричал он и шагнул к краю помостей. — Да я тебя... Да ты у меня…

Но маленький боярин властным движением руки удержал его.

— Я не холоп, а вольный горожанин, — с достоинством ответил Петрята. — А ты, боярин, посмотри, чьей работы нагрудник на тебе. Моей он работы. А шестопёр — его мой сосед ковал, по чеканке вижу. Пускай мы персты, только ведь и голове без перстов жить худо. Ну, а голова у нас будет своя — князь Михаил Юрьич!

Владимирская сторона радостно и одобрительно зашумела. Видно, слова бронника Петряты пришлись ей по душе.

И тогда Добрыня Долгий с торжеством и злорадством в голосе громко сказал:

— А теперь послушайте, люди добрые, боярина Дедильца, посла пресветлого князя Глеба Рязанского.

Сразу наступила тишина — натянутая, как тетива лука. Владимирцы хорошо знали предприимчивого и честолюбивого владетеля соседнего княжества. Даже могущественный Андрей старался по возможности реже вмешиваться в дела Рязани.

Посол Дедилец повёл свою речь издалека. Он заговорил про усобицы киевских князей, которые друг друга губят, что дрова рубят.

— Неужто вы хотите, чтоб крамола перекинулась и в наши земли? Подумайте, крепко подумайте, владимирцы, какого князя вам надобно! Или вы забыли, сколько ваших ратников легло недавно в Киевской земле? А кто их посылал туда? Посылал их покойный князь Андрей, царство ему небесное. — Боярин осенил себя крестом и продолжал: — Отец Михалка и Всеволода сидел на столе киевском, и они будут домогаться того же. А чьими руками?

Владимирцы молчали. Дедилец перевёл дух и заговорил снова:

— Есть и кроме Михаила прямые наследники славного Мономаха — Ярополк и Мстислав Ростиславичи[8].

— Был бы мёд, а уж мух нальнёт, — насмешливо вставил Гюря, но на его слова никто не обратил внимания.

Владимирцы обдумывали речь рязанского посла. Князь Глеб был женат на сестре Ярополка и Мстислава. Само собой, не они, а Глеб станет повелевать залесскими городами. У Ростиславичей и маломощной дружины не наберётся, чтобы постоять за свои права. И ходить тогда стольному Владимиру в узде рязанских да ростовских бояр. А с другой стороны — охота ли затевать ссору с сильным соседом? Куда ни кинь, всё выходит клин...

Уловив колебание толпы, умный Дедилец положил на весы ещё один груз:

— Князь Глеб обещает вам своё покровительство и защиту, ежели ваши земли подвергнутся нашествию поганых[9] булгар или половцев.

Вздыхали и маялись владимирцы, страшась взять грех на душу и преступить клятву: небось не лапоть — крест Юрию целовали.

И тогда Добрыня Долгий решил как бы за всех, обратясь к послу:

— Скажи, боярин, князю Глебу так: «Бог взял нашего князя. Зовём шурьёв твоих на престол Андреев. Отец их, Ростислав Юрьич, жил с нами в любви и дружбе, когда княжил в Ростове. Надеемся, мол, поладить и с сыновьями».

Угрюмо промолчала владимирская сторона. Только дружинник Гюря сказал злые и вещие слова:

— Раскаетесь, горожане, в слабости своей! Рязань сеет рожью, да живёт ложью.

Глава 3

Князь Михаил встретил Всеволода на подворье. Он на мгновение прижал голову брата к своему плечу и, тотчас отстранив, пытливо заглянул в лицо.

— Рад видеть тебя, Дмитрий, — сказал Михаил, называя Всеволода не княжьим, а крещёным именем, как привык с детства. — Окреп ты и возмужал. Вон уж и бородка кудрявится.

Старший брат с любовью окинул взором рослого и плечистого юношу.

— Знать, половцы-то изряднее греческих школ ратному делу учат, — продолжал он, смеясь. — Наслышан, наслышан о твоих битвах со степняками. В народе молва живёт, будто ты самого хана Башкорда, этакого удальца, из седла вышиб. Ужели правда?

Было похоже, что Михаил нарочно пустословит, боясь или не решаясь начать главный разговор.

— Пойдём о другом потолкуем, — сказал Всеволод, взяв брата под руку. — Нет, не в терем — я пока не голоден. Да и в седле насиделся вдосталь, хоть ноги разомну.

Они пошли вдоль небольшого, подковой гнутого озера, берега которого густо заросли камышом. Кое-где меж деревьями рябили на ветру перевесы — тонкие шёлковые сети, натянутые высоко над землёй в местах утреннего и вечернего пролёта водоплавающей птицы.

— Стариковская забава, не княжеская, — кивнул на перевесы Всеволод. — Ты ведь когда-то соколиной охотой тешился.

— Был здоров — пас коров, стал худ молодец — пасёт и овец. — В голосе Михаила прозвучала горечь и боль. — Раны треклятые беспокоят, не дают на коне подолгу сидеть.

— Прости меня, — тихо сказал Всеволод и почувствовал, как к щекам приливает краска стыда.

В его памяти словно ожили все подробности той кровавой сечи, которая разыгралась на правой стороне Днепра четыре года назад. Незадолго перед тем громадная владимирская рать взяла на щит Киев, и великий князь Андрей посадил там своих младших братьев. Не успело Андреево войско уйти в свои северные леса, как на днепровское правобережье налетели половецкие конные толпы. Пограбив и спалив церковные сёла, приписанные к Десятинному храму, степные хищники повернули вспять.