Юрий Качаев – За лесными шеломами (страница 6)
Князь Святослав Всеволодович поджидал гостей в воротах детинца. На нём было синее ко́рзно[11] с горностаевым подбоем, застёгнутое на правом плече большой янтарною запоною. Длинные, с проседью усы князя на старинный лад свисали ниже подбородка. По одну руку от Святослава стояли его сын Владимир и двоюродный брат Игорь Святославич Северский, по другую — епископ черниговский Порфирий, родом грек. За ними толпились князья помельче и именитые люди города. Среди них выделялся огромным ростом смутно знакомый Всеволоду боярин.
Братья спешились, передав поводья подбежавшим отрокам.
— Благослови, владыко, — обратился Михаил к Порфирию. Епископ перекрестил братьев и протянул руку для поцелуя. Лицо грека было озабоченным и суровым.
Мономашичи поочерёдно расцеловались с Ольговичами. Святослав сделал знак рукой, и стоявшие сзади бояре расступились, открывая широкую дорогу алого сукна. Дорога вела от ворот детинца к самому крыльцу княжого терема. Взяв братьев под руки, Святослав повёл их в покои. По обеим сторонам дороги на них глазел досужий народ.
— В Залесье собрались братовья-то, — перешёптывались люди.
— А про посольство, поди, ещё и не слыхали...
— Авось поладят. Ведь одна кровь в жилах течёт — и у племянников, и у дядей.
— А как поладить не сумеют?
— Коль не поладят, так войны жди. Ох, беда, Господи!
— Знамо дело, беда, уж нам-то в первую голову: князь воюет — смерд горюет...
В покоях братья умылись и передохнули с дороги. Потом вместе с хозяином отправились к обедне в храм Спаса Преображения. Черниговцы гордились тем, что их главный собор несколькими летами старше самой киевской Софии.
По витой каменной лестнице Святослав и гости поднялись на хоры, в кафизму, забранную решёткой и укрытую пурпуром. Здесь слушала богослужения княжеская семья.
После обедни епископ помолился о здравии князя и близких его, о всех странствующих, болящих и пленных.
Воротясь из храма, Святослав велел челяди ладить пир.
— А покуда перекусим у меня чем бог послал, — сказал он братьям.
Мономашичи поняли, что князь зовёт их на совет.
В горнице, сплошь завешанной иконами — Святослав отличался набожностью, — собрались, кроме них, князь Игорь, княжич Владимир и епископ Порфирий. Был здесь и долговязый боярин, которого Всеволод заприметил при въезде в детинец. Рядом с долговязым стоял ещё один незнакомый человек — низенький и козлобородый, с тёмными внимательными глазами.
«Из новых, должно», — подумал о нём Всеволод.
Святослав усадил братьев около себя и сказал:
— Не обессудьте, что не велел подать вина. Дела решаются на трезвую голову. — Он в задумчивости подоил свои вислые усы. — А дела таковы: вчера ко мне прибыло посольство. Вот он ему голова, боярин Добрыня.
Добрыня Долгий привстал и поклонился с улыбкой, но взгляд его был жёстким.
— Послы приехали просить на владимирское княжение, — продолжал Святослав, — Ярополка и Мстислава, ваших племянников, а моих внуков[12].
— От кого послы? — тихо спросил Михаил.
— От трёх славных городов: Ростова, Суздаля и Владимира, — ответил Добрыня.
— Так порешило вече, — мягко добавил козлобородый.
— Что за человек? — спросил о нём Михаил.
— Воевода князя Рязанского, боярин Дедилец, — с вызовом ответил Добрыня.
Братья переглянулись: им стало понятно, откуда дует ветер. Заговорил епископ Порфирий:
— Великий дед ваш, Владимир Мономах, писал в своём «Поучении»: «Не держите гордыни ни в уме, ни в сердце, но молвите: мы — тленны, ныне живы, а завтра во гробе». Я напомнил сии слова князьям Ярополку и Мстиславу. И они ответствовали мне: «Мы ли сотворим обиду дядьям нашим? Поедем в Залесье княжить вместе, а Михаил да будет нам в отца место».
Речь епископа удивила и братьев и послов.
— Правду ли ты говоришь, владыко? — бледнея, спросил Добрыня.
— Я священнослужитель, — оскорблённо ответил Порфирий. — Впрочем, тебе скажут всё сами князья, вот вернутся с охоты...
Епископ поднялся, придерживая рукой усыпанную каменьями панагию — нагрудную иконку с изображением Дмитрия Солунского, покровителя всех славян от Адриатики до Варяжского моря.
Когда выходили из горницы, Всеволод услышал за спиной негромкий голос Дедильца:
— Ты, Добрыня, чудак, право слово. Да разве уживутся четыре медведя в одной берлоге?
Глава 5
Пир был в разгаре. Княжеские повара, осетринники и медовары потрудились на славу. Столешницы ломились от яств. На серебряных кованых блюдах горами высились жареные тетерева и гуси, голуби и рябки; лежали целые оленьи туши; масляной прозрачной корочкой лоснились бока молочных поросят, державших во рту пучки укропа и зелёного лука; мелким жемчугом сверкала в чашах осетровая и белужья икра; янтарём отливали сыры и истекали жиром всевозможные копчёности и рыбные соленья.
Из обычного русского питья были выставлены квасы и меды — мёд чистый, мёд хмельной переварный, мёд сотовый и попряный, настоянный на стручковом перце и обжигающий глотку, как огнём.
Не было нехватки и в заморских винах — таврических, византийских и фряжских. Расторопные виночерпии то и дело наполняли братины, чары и кубки.
Кое-кому в застолье хмель уже ударил в голову. Мечник Кузьма Ратишич не поладил, видно, с толстым щелоглазым половцем и тянул его в сени на расправу. Щелоглазый упирался.
— Боишься, облезьяна? — гудел мечник. — А раз боишься — не перечь. Я те брюхо-то вмиг халатом распорю.
Всеволод окликнул его и погрозил пальцем. Кузьма Ратишич утихомирился.
— Кто этот половчин? — спросил Всеволод у князя Игоря, сидевшего рядом.
— Хан Кобяк, — ответил Игорь. — С тех пор как я его да Кончака побил, он к нам в гости наповадился. Может, и вправду мира ищет... А впрочем, кто их, нехристей, разберёт. Он нынче с тобой пирует, а на другой день за саблю хватается.
Игорь был немногим старше Всеволода, но воинская слава северского князя уже перешагнула границы Киевской Руси и словно обрела крылья после того, как юный Игорь несколько лет назад разгромил половцев близ реки Ворсклы.
— Я тебе завидую, князь, — сказал Всеволод, поднимая кубок, — и пью за твоё здоровье и грядущие победы.
— Да я уж, кажется, полон, как мех — до самой гортани, — засмеялся Игорь, и на его смуглом лице блеснули крупные белые зубы.
Епископ Порфирий наставительно сказал:
— Токмо седьмая чара богопрогневительна, ибо после неё начинают бесы всяческие лаяния, свары и за власы рвания.
Пир шумел всё громче, грозя перейти в непотребный разгул, и тогда князь Святослав велел позвать гусляров. Гусляры вошли и благоприлично поклонились пирующим на все стороны. Было их трое — двое кудрявых парней да седой старик с молодыми не по годам глазами.
Гусляры зазвенели струнами и завели песню про Чурилу Пленковича, богатого и красивого бездельника, про его дружину беспутную, озорничавшую в окрестностях Киева.
Игорь наклонился к уху Всеволода и шепнул:
— Коли случится неладное, знай: князь Святослав и я за тебя с Михалком встанем. У меня к твоим сыновцам[13] веры вот настолько нет. А Глебушко-то Рязанский ох и хитрый лис. Чужими руками норовит жар загрести. Ты от него в осторожке живи. Слышишь меня, князь?
— Слышу, — сказал Всеволод.
— Люб ты мне, не спьяну говорю. Я сердцем прям и так скажу: князь Святослав на киевский стол метит, потому и держит вашу сторону. Внуки, Ярополк да Мстислав, для него не опора, духом слабоваты. А князья-то смоленские, что в Киеве сидят, дремать не станут. Вот ты и смекай, князь, что к чему...
«Ну нет, нас Святослав лбами не столкнёт, — подумал Всеволод. — Хватит и Вышгорода».