Юрий Качаев – За лесными шеломами (страница 34)

«Да половина из вас разбойники и есть, будто я не вижу», — подумал Всеволод, но вслух ничего не сказал.

— Вот бохми́ты[66] и пускай думают, — продолжал Спирька, — что пришли мы сами по себе, малыми силами.

— А ежели угодите им в лапы?

— На том стоять и будем: хотели, мол, поживиться вашим добром.

— Да ведь вас в рабство продадут.

Спирька тряхнул кудрями.

— Э-э, государь, волка бояться — от зайца бежать. Дозволь...

— Ну, будь по-твоему. Как стемнеет, берите два струга — и с богом. Но далеко не уходите, а то молва позади вас останется.

— Всё сделаем ладом, государь!

Ночью отряд Спирьки исчез, будто его и не было.

Утро выдалось непогожее. По реке перекатывались беляки. Струги зарывались в них носом, вздымая рваную пену. На судах шла разминка — воины ставили и убирали бортовые щиты, гребцы учились подходить к неприятельским кораблям вплотную, а крючники обретали навык работать баграми и «кошками». Не обошлось и без переполоха: два струга волна столкнула так, что люди посыпались с них, словно семечки с противня. Хорошо ещё, что по случаю жары все поснимали доспехи.

Всеволод стоял на носу переднего струга, вглядываясь в проплывающие берега. Слева, на сколько хватал глаз, тянулись заволжские луга, другой берег был горист и отрубист. Он весь зарос сосняком и берёзой.

«Простору-то сколько! — подумал великий князь. — И все эти угодья втуне лежат, ждут земледельца».

В излучине Волги, с правой руки, замаячили рубленые башенки.

— Макарьево! — крикнул кормчий. — Последний острожек!

Словно гусиная стая, прошли струги мимо городка. В лучах солнца блеснул на звоннице крест. И скрылся.

Русь кончилась. Дальше на восток лежали земли мордвы и черемисы, платившие дань Великому городу.

Глава 28

Великий город был воистину велик. Его бесчисленные базары раскинулись почти на всех площадях. С утра и до вечера здесь шёл бойкий торг. Покупалось и продавалось всё — от человека до подковы. Азиатских товаров было особенно много: перед зачарованным взором покупателя переливались потоки шелков и цветных тонких шалей; бухарские и шемаханские ковры соперничали друг с другом в хитросплетении и яркости узоров; сверкающими грудами лежали мечи кавказской работы и турецкие ятаганы; искромётно серебрились связки соболей, куниц и лис, и нестерпимым блеском горела красная медь чеканных тонкогорлых кувшинов.

Вокруг ревели верблюды, кричали ослы, ржали кони и звучала разноязычная речь. Великий город жил от века торговлей, а булгары были в ней посредниками. Они ревниво хранили тайну путей, ведущих в полунощные страны. Чтобы напугать непоседливых арабов и персов, булгарские купцы рассказывали им о северных краях страшные сказки: будто живут там безглавые дикари-людоеды, убивающие без жалости всякого чужеземца, и будто ехать к ним надо через глубокие пропасти, бесконечными снеговыми пустынями, где солнце светит только раз в году, а голоса путешественников замерзают в лютую стужу и оттаивают только весной, наполняя воздух диковинными звуками.

Конечно, булгары знали цену полярной ночи, но жажда наживы пересиливала страх перед всеми опасностями дороги, и меновая торговля с Югрой шла почти круглый год. Приезжая к «безглавым людоедам», купцы оставляли свои товары на видном месте и уходили. Через несколько дней взамен своих котлов, ножей и стеклянных бус они забирали меха, часто даже в глаза не видя людей, с которыми ведут обмен. Так же поступали и новгородцы. Вот встреч с ними булгары действительно боялись как огня. Ушкуйники в два счёта могли отнять всю добычу да вдобавок, и голову снести. Впрочем, голова в те времена ценилась недорого, а живой человек стоил всего щепоть серебра.

Гюря проходил как раз мимо невольничьего базара, где продавались рабы из самых разных земель. Были тут и голубоглазые мордвины, и раскосые смуглые степняки из берендеев, попадались носатые лица армян, уведённых в полон турками-сельджуками. Но больше всех встречалось волжан и рязанцев, которых захватили булгары в последнем набеге. На каждом шагу Гюря слышал русскую речь, и скулы у него сводило от бессильной ярости, когда очередной покупатель, ощупав и оглядев пленника, уводил его с собой неведомо куда.

Вдруг кто-то негромко окликнул Гюрю по имени. Тиун обернулся и увидел парня лет двадцати, босого и в колодках. Плечи невольника прикрывали какие-то лохмотья, и сквозь них проглядывали багровые рубцы — верно, следы от бича.

— Прокша я, Завидов сын, из порубежной дружины, не признаешь? — глядя в сторону, словно про себя, сказал парень.

Гюря молча прошёл мимо. На лице его было написано равнодушие, а мысли в голове неслись наперегонки:

«Молодец, парень, не выдал, что мы знакомы... Что делать? Хватит ли денег? А коли не хватит?.. Ах, будь я неладен, зачем жеребца купил? Постой, а жеребец-то недёшев!»

Гюря повернулся и неторопливо, вразвалку пошёл назад. Остановился он сначала перед какой-то девушкой, будто прицениваясь, стоит ли её брать. Потом перевёл взгляд на Прокшу. Тот переминался с ноги на ногу, по-прежнему отводя глаза.

— Сильный? — по-половецки спросил Гюря торговца, сидевшего рядом под полотняным навесом с плетью в руках.

Торговец оживился:

— О, урус батыр, — и принялся расхваливать свой товар, мешая половецкие слова с греческими и персидскими.

Гюря деловито пощупал Прокше мускулы рук и ног, похлопал по спине, даже в рот заглянул.

— Сейчас приду, — объяснил он торговцу.

Жеребец стоял на гостином дворе, и привести его было делом недолгим.

— Хочешь поменяться? — спросил Гюря.

У торговца загорелись глаза: конь был загляденье, арабской породы. Атласная шерсть, стройные тонкие ноги и мощная грудь. Кося на хозяина огненными глазами, он приплясывал от избытка сил.

— Седло добавь и уздечку, — сказал торговец.

Поторговавшись с ним для приличия, Гюря купил сбрую и попросил булгарина снять с раба колодки. Торговец испуганно замахал руками:

— Убежит!

— Не убежит. Давай ключ.

Маленьким ключом Гюря разомкнул цепь на ногах Прокши и подтолкнул его вперёд:

— Давай, урус, шевелись.

Когда выбрались из толпы, Прокша со слезами на глазах сказал:

— Ну, дядя, до гроба я твой должник. Думал, так и сгину на чужбине. Или забьют насмерть.

— А что, крепко били?

— Куда уж крепче. Я ведь три раза бегал, да всё не везло.

Гюря привёл парня к себе, поставил перед ним еду и исчез. Через полчаса он вернулся с узлом одежды.

— Вот, примеряй-ка.

Штаны пришлись Прокше впору, а рубаха затрещала на плечах и полезла по швам.

— Экий ты уродился, — со смехом сказал Гюря и разрезал ножом рубаху до пупа. Получился не то халат, не то ребячья распашонка. Ноги Прокша обул в растоптанные греческие сандалии — на сапоги у Гюри денег не осталось.

Прокша всё ещё не верил своему освобождению. Его так и подмывало потрогать Гюрю рукой, чтобы убедиться, не сон ли это. Придя в себя, он стал рассказывать, как попал в плен. Их сотня стояла на Оке неподалёку от Мурома, когда неожиданно, в глухую полночь, налетели конные булгары. Дозорные были сняты бесшумно, и застава поднялась по тревоге лишь тогда, когда кругом запылали избы. Схватка вышла короткой. Почти весь русский отряд лёг костьми, а под Прокшей убили коня, и парень грохнулся головой о сруб колодца. Очухался уже в плену, спутанный волосяным арканом по рукам и ногам.

— У трёх хозяев перебывал, — говорил Прокша, — пока ты меня не выкупил. А я это гляжу — купец идёт. Обличье-то вроде знакомое, а одёжа нерусская и борода крашеная, вылитый бохмит... Много тут наших горе мыкают, — добавил он и поскучнел. — А как их выручишь...

Гюря только вздохнул:

— Никак, в воротах стража. Да и нельзя мне в драку вязаться. У меня, брат, вот тут, — он постучал себя по лбу, — все до мелочи сидит: и где стены подряхлее, и где ров осыпался, и сколько в городе уланов[67]. Десяток людей выручишь, а дело загубишь. Ведь великий князь идёт сюда со всеми полками.

Последние слова Гюря произнёс шёпотом.

— Когда домой-то, дядя? — спросил Прокша.

— Завтра с солнышком тронемся. А сейчас спи давай, набирайся сил...

Разбудил их голос муэдзина с ближнего минарета. Мусульманский священник призывал верующих к утренней молитве.

— Ля илляха илля ллаху!..

Наскоро позавтракав, Гюря и Прокша направились к западным воротам города. Деревянный подъёмный мост через ров был уже опущен, по нему расхаживали два стражника с тяжёлыми секирами в руках. Они мельком осмотрели ранних путников, но ничего не спросили: город начинал жить с петухами, и не было ничего удивительного в том, что кто-то уже торопился в дорогу.

Ночью прошёл дождь, и сейчас в тележных колеях ещё стояла ясная вода. Дорога вела к волжской пристани Ошелу, но Гюря взял правее, чтобы выйти сразу к устью Камы. Однако короткий путь не всегда самый надёжный. Когда уже чувствовалась близость реки, впереди замаячила ватага конников. Судя по островерхим лисьим малахаям, это были половцы.

— Нарвались, — сказал Гюря и выругался.

Кругом лежала степь, ровная как стол — ни леска, ни оврага.

Всадники подъехали не торопясь: знали, что пешему деться некуда.

Их предводитель, пожилой одноглазый степняк, остановил своего коня перед Гюрей и ткнул его плетью в лоб.

— Кто такие? Куда идёте?