Юрий Качаев – За лесными шеломами (страница 33)
— Идут, идут наши соколики, — зашептались женщины.
— А разодели-то их, господи! Чисто княжичи!
Юноши чинно вышли из церкви вслед за своим наставником. Одеты они и впрямь были по-княжески: на каждом кунья шапка, новый охабень[63], а поверх на плечи наброшен плащ, подбитый мехом. Постарались не ударить лицом в грязь и княжеские сапожники: ноги отроков были будто облиты цветным сафьяном.
По знаку Никитина юноши подошли к родителям за благословением. Матери кинулись к своим чадам. Осыпая поцелуями, совали им в руки какие-то узелки и нагрудные иконки, крестили и плакали в голос.
— Ну будет вам, — строго сказал Никитин, — небось не на тот свет провожаете. Наберутся ума-разума и приедут.
— Батюшка, родимый наш, — причитали бабы, — присмотри, кормилец, за дитяткой!
— Дитятко, — усмехался наставник, — вон уж отца на голову перерос.
— Перерос, милостивец, да ведь в голове-то у него пока мякина одна.
На княжом дворе уже ждали осёдланные кони. Юноши по очереди целовали руку государю и отходили в сторонку. Последним приблизился Воибор.
— Береги себя, — тихо сказал ему Всеволод. — Ведь ты для меня стал вроде сына. А что же твоего дружка не видно?
Воибор просиял: ему было приятно, что великий князь ещё помнит Прокшу.
— Он ратник, государь. На волжской заставе с твоей сотней стоит.
— Ну, ступай с богом. — Всеволод перекрестил юношу и пошёл в терем. Из окна он видел, как маленький отряд конников выехал со двора. Вот и последний всадник промелькнул, исчезнув за стенами детинца. А великий князь всё не трогался с места. И была у него на сердце тихая грусть, словно только что умчалась без возврата его молодость.
Глава 27
В этом году пахота и сев закончились раньше обычного. Стали мужики собираться на войну, без особой радости, но и не ропща. Воля князя — не собственная, а у тиунов его рука тяжела и жестка, посмей-ка ослушаться.
В середине мая, оставив свои войска в Коломне и Борисове, приехали ко Всеволоду Юрьевичу долгожданные гости и помощники: зять Владимир Святославич, князь Роман Рязанский да ещё один Владимир, князь Муромский. Вместе с ними прибыл из Переславля-Южного Всеволодов племянник Изяслав — сын его покойного брата Глеба Юрьевича. Великий князь не видел сыновца больше пяти лет. Когда-то Изяслав гостил у него в Торческе, и Всеволод сам учил мальчика владеть конём и оружием. А сейчас у Изяслава уже проклюнулись усы, и глядел он настоящим воином.
В честь своих союзников великий князь велел ладить большой пир. На широком подворье терема были уставлены бесчисленные столы, накрытые белыми, как снега, льняными скатертями. Княжеская челядь сбилась с ног, поварни чадили день и ночь, зато уж и яств на пиру было выше головы.
Наряду с икрой и свежей стерлядью подавались зайцы жареные, буженина печёная, полотки гусиные, копчёные языки, студни разные, а из горячего: уха на куриных потрохах, щи со свининой, пироги рыбные, утки на вертелах, лебеди, тушенные в репе, и прочая лесная и полевая птица.
Виночерпии едва поспевали таскать из погреба кувшины с вином, медами и пивом. На Торге и других площадях города тоже стояли пивные бочки, и вокруг них плясал и пел в недолгом пьяном угаре владимирский мизинный люд.
Всеволод Юрьевич сидел во главе княжеского стола, поставленного на помосте повыше других, и радушно потчевал гостей. Да их и не приходилось особенно уговаривать: каждому из князей едва перевалило за двадцать, и желудки у всех были отменные.
Только Роман Рязанский, самый старший из них, сидел задумчивый и почти ничего не ел и не пил. Всеволод его не неволил, понимая душевное состояние князя. Тот размышлял, наверное, о судьбе отца. Строптивый князь так и умер в порубе, но не пожелал склонить головы перед своим победителем.
«Горд был старик паче меры, — подумал о нём Всеволод, но в сердце его не шевельнулось раскаяние. Он знал, что выпустить Глеба было нельзя. — А вот с Юрием я поступил не по совести. Где-то он теперь мыкается, в какой земле?..»
Владимир Святославич что-то рассказывал Владимиру Муромскому о соколиной охоте и о выучке красных кречетов; Изяслав, подвыпив, хвастался половецкой саблей, которую он недавно добыл в Степи (сабля и впрямь была хороша: в её ручьистой синеве так и вспыхивали горячие искры).
Всеволод переводил взгляд с одного юного князя на другого и думал о том, что кто-то из них, возможно, и не вернётся из этого похода живым...
Пир затянулся до поздней ночи, а наутро Всеволод Юрьевич собрал на совет воевод и приказал заняться делом. Воеводы, во главе с Кузьмой Ратишичем, должны были исчислить: сколько съестного понадобится соединённой рати в дороге; сколько овса и сена пойдёт на корм коням; какие отряды двинутся передовыми и где быть ночлегам.
Воевода белозерского полка, коротконогий мужчина, заросший дремучей бородой до самых глаз, покряхтел и сказал:
— Эх, палёна матрёна, князья гулеванят, а у нас голова трещи. И попить, и поспать некогда.
Всеволод засмеялся:
— Ты, Фома Ласкович, своё отгулял, дай и другим потешиться. Вот посадим людей на струги, там отоспишься вволю.
И воеводы засели за хартии, изучая начертания озёр, рек и болот на всех путях от Владимира до Великого города.
Двадцатого мая владимирская рать была готова к походу. Приехал ростовский епископ Феодул — Всеволод просил его отслужить молебен о даровании победы над врагами.
Епископ стоял перед полками, высоко подняв над головой золотой крест:
— Благословляю вас, воины православные! Идите и со крушите ворога. Да храни бог в рати сей государя нашего Всеволода Юрьича, да укрепит он меч в его деснице!
Голос епископа был слаб, и дальние ряды его не слышали.
Под торжественный гул Успенского колокола, распустив стяги, войско выступило из городских ворот и пошло на восток, в сторону Волги.
В Городце, у пристани, уже покачивались на мутной вешней волне десятки смолёных стругов. Острогрудые и лёгкие, они словно кланялись ратникам точёными головами, приглашая их взойти по новеньким сходням.
Каждый струг был оснащён шестью парами еловых вёсел, а вёсла пропитаны скипидаром — от гниения. Белые паруса на щеглах[64], пока ещё скрученные, слегка похлопывали на ветру концами-плётками, будто сами себя торопили в дорогу.
Целый день ушёл на погрузку людей, оружия и припасов. Последними были втащены на палубу большие деревянные щиты. Они достигали человеческого роста и ставились в особые пазы вдоль бортов, чтобы за ними при нужде можно было укрыться от стрел, пускаемых с берега.
Корм для коней разместили на грузовых судах — насадах. Если струг поднимал полсотни воинов, то в насады вошло бы вчетверо больше, но они были неповоротливы и не годились для сражения на воде.
Но вот, наконец, наступил миг отплытия. Один за другим струги выходили на стремнину и резво поворачивали на полдень.
— Поглядыва-ай! — перекликались кормчие.
Поплыли мимо шёлковые песчаные отмели, на которых сидели стаи диких гусей.
Волга текла весёлая и праздничная, играя на солнце розовой чешуёй. По берегам мелькали курные избушки рыбацких деревень, а дальше, за пойменными лугами, как брошенные платки, лежали пашни, и среди них синели изредка купола церквей.
Когда струги приближались к берегу или проходили мимо островов, становилось видно, как на полузатопленных тополях и вётлах копошилось всякое зверьё — полёвки, крысы, зайцы и бурундуки спасались тут от полой воды. Над ними кружили горластые вороны, как бы говоря: «Беррегись, врраз сгррабастаем».
К вечеру струги и насады втянулись в узкую заводь, потревожив птичьи станицы. Гуси, лебеди и утки взлетали такими густыми тучами, что из-за их крика и шума крыльев не расслышать было человеческого голоса.
Пока погасла заря, ратники успели наловить сетями рыбы, и теперь в котлах булькала наваристая уха. Отужинав, начали устраиваться на ночлег.
В тёмном небе высыпали мелкие, как просо, звёзды, и среди них обозначилась колесница царя Давида[65]. Возле самой воды, собравшись в кружок у костра, пели молодые ополченцы:
Наутро вышли с солнцем и ближе к полудню с переднего струга увидели вдали многочисленные ладьи.
На всякий случай великий князь приказал изготовиться к бою, хотя был уверен, что это судовая рать из Коломны. Так оно и оказалось. Рязанцы и муромцы пришли к устью Оки раньше и уже второй день поджидали князей.
В версте ниже по течению разбила свой стан конница. Всеволод поехал туда с Изяславом и княжичем Владимиром.
Среди южнорусских дружинников затесался небольшой отряд северян. Намётанный глаз Всеволода определил это сразу: их выдавали бороды веником и разношёрстная воинская справа. У многих вместо седел были подушки.
— Что за люди? — спросил великий князь, подходя к ним.
Вперёд выступил молодой кудрявый парень.
«Медник Спирька, колдун», — сразу признал его Всеволод, но виду не подал: вспоминать обстоятельства их знакомства было неудобно для обоих.
— Люди разные, государь. Пришли послужить тебе верой и правдой, — ответил Спирька. — Дозволь с глазу на глаз слово молвить.
Они отошли в сторонку.
— Государь, — жарко зашептал медник. — Пусти нас в ладьях передом. До булгар мигом дойдёт весть, что на Волге-де шалят ушкуйники. Людишки мои одеты кто во что горазд, и впрямь за разбойников сойдём.