Юрий Иваниченко – Враг на рейде (страница 29)
Это бросилось в глаза даже мичману, хоть он и увлеченно в этот момент рассказывал что-то, но быстро обернулся на предмет «этаких эволюций» лейтенанта, чуть ли не панических. Не могла не заметить этого и «командорская внучка» – тонкая изломанная бровь ее вопросительно выгнулась, но секунду спустя уголки губ дрогнули в неприметной улыбке.
«Поняла…» – не знал Вадим, радоваться или огорчаться этому. И, так и не решив, попросту запаниковал и взял себя в руки, только когда развязным жестом, которого и сам устыдился, запрокинул в рот желтоватую стопку.
К счастью, это его «для храбрости» не было замечено. Кажется.
– Ну, в общем, я все понял, – рассеянно произнес лейтенант, поднимаясь и заводя под воротник шинели крючок. – Сочту за честь – так и передайте Валерию Ивановичу. То есть господину капитану первого ранга, – поправился он. – Если его раньше меня увидите. А я тотчас буду. Только рундук свой вытрясу да предупрежу на «Пущине». Я же думаю, вы…
– Отношение на ваш счет будет с вестовым, – поспешил его заверить мичман. – Не извольте, как говорят возчики, беспокоиться. С утра будет-с. А ежели что, то адмиралу и на «Евстафия» позвонить можно, береговые кабели еще не сняты.
– Ну, тогда точно – все, – подытожил Вадим…
«Матросы, сукины дети, делают вид, что не могут запомнить, кто из них первым огрызнулся на: “Выдеру как Сидорову козу”, что, мол, сам ты “Сидоров”, – я уже и не упомню», – с панибратской унтерской снисходительностью отмахнулся мичман за полуштофом.
Мичман «Евстафия», как мог вкратце, пояснил, что плутонговый командир их носовой 150-мм батареи попал, делом случая, в Морской госпиталь. И именно тогда, «такое его счастье – за аспирином зашел!», когда в госпитальное здание грянули несколько снарядов головного калибра «Гебена». Невезучему офицеру разбило обломком кирпича ключицу, а в судовых штатах образовалась, как говорится, дыра-вакансия.
Свободным на замену оказался, вернее припомнился, командиру «Евстафия» Валерию Ивановичу Галанину старший артиллерийский офицер с недавно вышедшего из строя «Лейтенанта Пущина». Видел Вадима-артиллериста Валерий Иванович командующим нужным калибром на довоенных еще учениях.
Адмирал Эбергард не возражал. Тем более что не далее как ввечеру флагман во главе эскадры должен был идти в поход «для действий на морских коммуникациях близ Анатолии».
С этим лейтенанту Иванову было и так все ясно – очередной поход ожидался даже не со дня на день, а с часу на час. В сущности, так происходило со времени первого их налета и получения известия о вступлении Турции в войну.
Не надо было быть великим флотоводцем, стратегом, чтоб понимать: удаленность Босфора не позволяет вести постоянную блокаду Проливов. Сколь азартно ни обсуждали бы в ресторане Морского собрания планы блокирования Босфора, было ясно: блокада потребует периодической замены участвующих в ней кораблей для ремонта и отдыха экипажей. Превосходство же «Гебена» в скорости и вооружении, особенно в сравнении с устаревшими русскими «додредноутами», заставляло флот действовать только в составе соединений, чтобы не допустить уничтожения наших кораблей поодиночке.
Хотя в штабе и ориентировались на скорость «Гебена» в 28 узлов, а фактически из-за неполадок в котлах и некачественного ремонта в Турции «Гебен» по-прежнему развивал скорость не более 24 узлов. Однако и это было больше, чем даже у сравнительно новых линейных кораблей вроде тех же «Евстафия» или «Иоанна Златоуста», тем паче старшего их «Пантелеймона», чуть ли не до вчерашнего дня обеспечивавших безоговорочное превосходство Императорского флота на Черном море.
В то же время отработанная черноморцами тактика сосредоточенной стрельбы соединением кораблей по одной цели могла обеспечить организованный отпор или даже уничтожение «Гебена» в прямом бою.
Впрочем, в тот раз таковой и не планировался.
«Германского турка», в сущности, даже не искали.
Задачу в вольной интерпретации самого главнокомандующего новоназначенный командир 150-мм носовой батареи услышал сам, заскочив на ходовой мостик за угловыми размерами «Анатолийского силуэта». Заметил худощавую фигуру в нестроевой шинели с пелериной и тотчас узнал по благородной седине, зачесанной и на затылке «волосок к волоску», того самого «двужильного старика», как звали на флоте адмирала Эбергарда, и хотел было «дать задний ход», но…
– Где поселились, Вадим Иванович? – не оборачиваясь, спросил адмирал старчески надтреснутым голосом.
– Так, подле моего каземата каюта старшего минера свободна, Андрей Август… – по-свойски от неожиданности начал лейтенант, нередко видавший адмирала в Петербурге в кадетской своей юности, в доме дяди, где тогдашний флаг-капитан дальневосточного наместника, Эбергард, бывал. Дядя в дни Русско-японской войны бледнел порой от злости, но неизменно добродушен оставался к племянникам.
– Ваше высокопревосходительство! – поправился лейтенант, козырнув в черную спину с юношеской талией.
– Вот шаромыжники, – хмыкнул Андрей Августович. – Шаромыжники, ей-богу. И не сказали они вам, отчего эта каюта перед каждым походом вакантной становится?
– Чтобы старшему минеру к своей БЧ ближе… – осторожно затянул Вадим, больше предполагая, как бы ненароком не повредить квартирмейстеру в случае чего.
Но адмирал с насмешливой укоризной проворчал капитану «Евстафия», впрочем, не столько ему – капитан первого ранга и сам знал, – сколько лейтенанту:
– В мае 11-го на испытаниях, когда пальнули по кормовым курсовым углам из 203-мм орудий, каюты старшего артиллериста и минера были совершенно разрушены. Смяло ударной волной, как яйцо, потому как ставни на портах кормовых 75-мм орудий были открыты. Открыты, а закрыть нельзя. Никак нельзя. Закрытые по-походному, они мешали бы стрельбе из кормовой башни при крайних носовых углах.
– Так ведь комиссия выразила пожелание переделать ставни, Андрей Августович, – возразил капитан Галанин. – Их и переделали так, чтобы при ведении огня из крупного калибра порты можно было бы держать закрытыми. Хотя бы в мирное время… – неохотно уточнил он.
– Вот именно, судари мои, – не без ехидцы ввернул «высокопревосходительство». – Что в мирное. В мирное! А если бы понадобилось задействовать в бою одновременно и мелкую артиллерию, то, как посчитали члены комиссии: «Подобного рода разрушениями можно пренебречь». Так что и вы подумайте, Вадим Иванович, каким имуществом вы могли бы пренебречь в этом случае, а сами-то поберегитесь. Поберегитесь.
– Да сам-то я, ваше высокопревосходительство, вряд ли буду в своей каюте во время стрельбы изо всех калибров, – с умеренным молодечеством заметил лейтенант Иванов.
Кивнув ему вполоборота, адмирал дал понять, что иронические заметки закончены.
Уже удаляясь с достоинством последнего весомого слова, лейтенант услышал главную задачу похода. То ли в продолжение, то ли в заключение разговора командующий Черноморским флотом произнес, вынимая из-за пазухи портсигар:
– Этот шахматный пат, Валерий Иванович, образовался сразу с появлением в море «Гебена». Сразу. Немец нас пугает турецким десантом. Мы немца – своим, на берег турецкий. Так, Бог даст, и обойдется пока. Пока сил не накопим, да от «Гебена» их не избавимся, черти б его…
Образовавшись еще до войны, пат этот продолжался практически до ее конца.
Директива Ставки только подтвердила сложившуюся ситуацию. По отношению к действиям у Босфора предписывалось «избегать боя в неравных условиях, то есть в непосредственной близости от Пролива», так как «в настоящий момент море нужно противнику, а не нам, почему и следует его заставить искать боя с нами».
Что же касается экспедиции на Босфор, то в директиве вполне определенно говорилось, что таковая может состояться, но только когда неприятель на главном театре будет окончательно сломлен. Пока же… цитата: «Пока этот момент нельзя определить даже приблизительно, но можно с уверенностью сказать, что флот будет иметь некоторое время для ремонта и подготовки к новой операции, так как сбор необходимого числа войск к пунктам посадки на суда займет продолжительное время».
Однако уже через три недели Ставка экстренной телеграммой сообщила: «В ближайшее время предполагаются совместные действия англо-французского флота с участием десантного корпуса против Дарданелл. Черноморскому флоту надлежит оказать содействие союзникам в виде демонстрации у Проливов, которая, в зависимости от достижения союзниками успеха, может быть развита включительно до занятия Босфора совместно Черноморским флотом и флотом союзников».
Но, увы, неудачи союзников, последовавшие вскоре после начала Дарданелльской операции, исключили всякую возможность занятия Босфора десантом. Черноморскому флоту оставалось лишь оказывать посильное содействие союзникам путем демонстраций.
По существу, единственным видом их оставались бомбардировка укреплений Босфора и демонстративное пребывание флота перед Босфором якобы с целью высадки десанта. В Одессе производились открытые приготовления транспортной флотилии, стягивание войск, посадки и тому подобные действия, имевшие целью ввести разведку неприятеля в заблуждение.