Юрий Иваниченко – Враг на рейде (страница 13)
Неожиданный итог подвел Венцель:
– А и в самом деле, Севастополь так Севастополь. Ваш голос и Эбергард, и его штаб услышат.
– Хоть и сочтут сухопутной крысой, – усмехнулся статский советник.
…Собственно, ни денщиком, ни прислугой Карпенко, бывший марсовый с миноносца «Пущин», для семейства Ивановых не был. Но, списанный лет десять тому назад по выслуге на берег, считал своим долгом опекать семью лейтенанта, у которого и по судовой роли-то в подчинении быть не мог. Марсовых вообще не было на миноносце, но чин остался со времен крейсерской службы нашивкой и прибавкой к жалованью.
На палубе лейтенант – тогда кадет только – едва узнавал рядового матроса. Но, обнаружив как-то бывшего марсового со знакомым именем на бескозырке в виде самом неприглядном, чуть не под забором, кадет Иванов непререкаемым не по возрасту тоном приказал матросу привести себя в должный вид и явиться для получения дальнейших указаний по адресу…
Что только и требовалось пятидесятипятилетнему мужику, которого никто нигде не ждал и который только и знал во всю свою жизнь, что подчиняться регламенту и прямым указаниям.
С тех пор даже в случае неизбежного загула Осип мог рассчитывать на тарелку супа за столом Ивановых, когда, конечно, вид его был вполне бравым, иначе и сам бочком пробирался на кухню.
Выполнял за гроши мелкие поручения, хоть по трезву и бесплатно находил себе самое деятельное применение – в общем, полагал себя на службе и чаще ночевал в зимней оранжерее статского советника, чем в своем съемном углу в Матросской слободке, где немало пенсионеров из нижних чинов ему завидовали.
– Та нехай себе. Давно ж не виделись, – легко разрешил Карпенко смущение Вари, вернее возмущение: «Что за барство, в самом деле?!» – свалить на пожилого матроса как на прислугу багаж, рыбину и полкорзины мидий (половина таки вместилась в обширный подол гостиничного повара) и беспардонно ретироваться вспять по проспекту.
– А нам все одно Василя лавка по дороге будет, – просветленно и весело запихивал Осип в корзину свернутого в крендель осетра. Греческую фамилию Мишкиного отца он никогда и не трудился выговорить.
– Тебе ж, наверное, денег за то обещали? Так я заплачу, – спохватилась Варя, сообразив, что изрядный все-таки крюк от намеченного курса придется сделать Карпенко, чтобы усадить ее на Гартманский паровой катер[11].
Поборовшись минуту с совестью, матрос таки решительно замотал головой, хоть и екнуло что-то не то в желудке, не то в сердце, взыгравшем от предчувствия еще одной стопки вишневой:
– Та что вы, барышня, які гроші…
Тем более что Мишка, сжалившись, уже отдал ему гривенный, который, по учению лавочника-отца, должно было отдать только по окончании предприятия.
И потом, зная, что на берегу девицы Ивановы, Варя и Кира, сейчас одни-одинешеньки, по меньшей мере без мужского пригляду, и речи быть не могло, чтоб отказать. Даже совестно как-то стало Осипу, ведь вчера еще знал, что…
Встретить младшего брата никак не могли ни средний брат Кирилл, заступивший на дежурство по авиационной станции в Килен-бухте, ни Вадим.
К величайшей досаде Василия, еще 27-го числа эсминец «Лейтенант Пущин», на который следовало ему явиться, в составе 4-го дивизиона минной бригады ушел в Евпаторийский залив на маневры.
Откуда ввечеру 28-го, как только стало известно о выходе в море «Гебена», дивизион был отряжен в дозор против Севастополя…
Глава 4
Дела большие и малые
О провокации, благодаря которой удалось значительно приблизить срок начала войны с Турцией, да еще перечеркнуть взлелеянное в российском руководстве предвоенное преимущество, написано предостаточно.
Традиционно главная роль в этой провокации отводится Вильгельму фон Сушону, который под предлогом проведения учений и маневров – а сделать это можно было только в Черном море, поскольку выход из Дарданелл был достаточно надежно заблокирован Средиземноморским флотом Британии, – вывел в поход почти все боевые корабли. Конкретные приказы с заданиями нападений на российские базы и порты отдавались уже непосредственно в море – по команде на кораблях и суднах вскрывали секретные пакеты.
Распределив цели, германо-турецкий флот осуществил нападение на Одессу, Севастополь и Феодосию, произвел минирование Керченского пролива и обстрелы портов и военно-морских баз на Кавказском побережье.
Не меньше слов было сказано по поводу неудачной дислокации Черноморского флота в роковую ночь с 28 на 29 октября 1914 года, в связи с которой турецкогерманская сторона потерь не понесла, в отличие от стороны российской, при том что их, потерь то есть, вполне могло бы оказаться на порядок больше.
И, наконец, совершенно справедливо все авторы не оставляют без внимания печальный факт, что между временем объявления по флоту о начале войны с Турцией и временем падения первых «подарков» от 11-дюймовок «Гебена» на Севастополь прошло почти три часа, но никаких реальных мер для повышения боеготовности главной базы не было предпринято.
Вот первая часть хроники событий по «Боевой летописи русского флота», цитируется без изменений:
«29 октября (3 час. 20 мин. – 4 час. 45 мин.). Набеговая операция турецких миноносцев “Гайрет” и “Муавенет” на Одесский порт.
Миноносец “Гайрет” (флагман командира 1-й полуфлотилии фрегаттен-капитана Фирле), подойдя на расстояние полукабельтова к канонерской лодке “Донец”, стоявшей у внешнего западного конца брекватера Одесской гавани, потопил ее торпедой, выпустил 10–12 снарядов по заградителю “Бештау”, который, опасаясь обнаружить себя, не открывал огня, двумя выстрелами утопил баржу с углем и вышел из гавани. Затем, прикрывшись брекватером, он некоторое время обстреливал порт, а после открытия огня канонерской лодкой “Кубанец” скрылся в море.
Миноносец “Муавенет” (флагманский миноносец командира флотилии, бывшего старшего офицера “Гебена” фрегаттен-капитана Мадлунга) обстрелял канонерскую лодку “Кубанец” и, имея намерение торпедировать ее, случайно столкнулся с портовым катером, спешившим на помощь тонущему “Донцу”. Столкновение с катером на миноносце “Муавенет” было понято как акт преднамеренного нападения с целью нанесения таранного удара или абордажа, и, опасаясь повторения атак, “Муавенет” спешно вышел через остовые ворота в Нефтяную гавань, где стал обстреливать стоявшие там суда и портовые сооружения. Выйдя оттуда и проходя с внешней стороны вдоль брекватера, миноносец попал под огонь “Кубанца” и, продолжая обстреливать порт, в 4 час. 45 мин. скрылся во мгле.
На “Донце” погибло 12 чел., было ранено 12 чел. Потери в людях на других кораблях и судах – 5 убитых и 8 раненых. Были некоторые повреждения в порту и городе…»
Покатый и сплошь, по самую рубку, бронированный нос миноносца типа «3» делал его похожим на доисторическую панцирную рыбину, каких Вадим видел в библиотеке отца, уже и не вспомнить, в каком именно из иллюстрированных справочников. Сейчас этим своим белужьи приплюснутым носом «рыбина» с нерестовым упорством бороздила размеренную балльную волну открытого моря, оставляя за собой клубы тяжелого бурого дыма. Подле, также вздыбив спинной гребень мачт и труб, шли двое собратьев типа «Ж»: «Живучий» и «Жаркий» соответственно. Это, кстати, было дополнительным поводом для гордости экипажа и авансом тщеславию Васьки – вопреки традиции, «Лейтенант Пущин» с 1907 года имел собственное гордое имя героя последней русско-турецкой войны, а не кличку какую-то, прости Господи, вроде его близнецов типа«3»: «Звонкий», «Зоркий», «Завидный»… Хоть и сам рожден был «Задорным».
– Хорошо хоть не «Зряшно Задиристый».
Вадим невольно улыбнулся, прикрыв ямочку на щеке перчаткой.
Только эти вот ямочки – предмет зависти сестрицы Варвары, – по его мнению, и портили мужественный портрет флотского офицера. С упрямым выпуклым лбом, строгим взглядом стального оттенка. Впрочем, оттого, наверное, особо стальным и особо суровым, что, не имея за плечами должного боевого опыта, старший артиллерийский офицер Иванов здесь вообще был единственным старшим офицером БЧ – боевой части. И даже, за вакансией старшего минного офицера, и этой парафией опекался.
А что делать, если после прошлогоднего капитального ремонта на борту мин заграждения прибавилось до 18, тогда как судовой артиллерии, напротив, пять 45-мм пушечек поменяли на одно 75-мм кормовое да четыре «Гочкиса»? Всего и задору, что три торпеды. Как раз только чтоб задраться с таким гигантом, как «Гебен», да унести винты, пока целы.
– Что, Вадим Иванович, не видать пока супостата? – привалился подле лейтенанта к фальшборту старший по торпедной части мичман Седоусов, который, вообще говоря, не то что сединой – усами-то обзавелся совсем недавно: студент-инженер после Учебного минного отряда. Не будь столь уж детским миловидное его личико, хоть в капор помещай, и сам не стал бы экспериментировать с рыжеватой порослью, людей смешить.
Но… Похлопав ладошами в суконных перчатках и поправив наушники под околышем фуражки – студено, мичман продолжил:
– Вот ведь судьба моряка, – не дождавшись от Вадима ответа более обстоятельного, чем пожатие плечами. – Редкая морская баталия длится больше нескольких минут. А ищешь ее, рыщешь по морю в поисках неприятеля, так целыми днями…