Юрий Иваниченко – Путь к Босфору, или «Флейта» для «Императрицы» (страница 35)
К счастью путешественников, первый же Могилёвский «сатрап» догадался частным порядком уточнить через генерал-квартирмейстера Ставки Верховного, тут же, в Могилёве, и находившегося, что и лейтенант такой есть геройский, и аудиенция имела место. А насчёт прочего, достойного гауптвахты как минимум, так посоветовал Кириллу: «Вы бы огородами, сударь мой, огородами. Что вы глаза всем мозолите, ей-богу? До своего начальства долетите, там и объяснитесь. Вам бы, конечно, ещё подорожную какую выправить, мол, по делу летите. Телефон? Да, конечно, воспользуйтесь…»
Так дядя братьев Ивановых, тоже Иванов – Алексей Иванович, статский советник, лицо таинственно «облечённое» и обретавшееся в кабинете на Дворцовой, – узнал, наконец, о судьбе любимого племянника Василия, потерявшегося ещё осенью прошлого года.
И не менее любимого Кирилла, что после отпуска должен был выехать в Севастополь, а оказался чёрт знает где в Курляндии, а затем и в Могилёве.
Узнал и, кабы мог, – соломкой бы выстелил обоим путь. Кому домой, кому на службу. Но раз уж так получилось, – заливал его авиационным бензином.
А теперь вот и долгожданную «индульгенцию» братьям организовал.
«Я не понимаю, почему тральщикам должен мешать обстрел, который не наносит потерь. Две или три сотни погибших было бы умеренной ценой за очистку такого пролива, как Нэрроуз. Я высоко ценю Ваше предложение прислать добровольцев из флота для траления мин. Эту работу необходимо выполнить, невзирая на потери в людях и малых кораблях, и чем скорее это будет сделано, тем лучше.
Во-вторых, у нас есть информация, что в турецких фортах не хватает боеприпасов, что германские офицеры шлют унылые рапорты и призывают Германию слать больше. Предпринимаются все возможные усилия для поставок боеприпасов, всерьёз думают об отправке германской или австрийской подводной лодки, но, очевидно, к этому ещё не приступили.
Всё вышесказанное – абсолютный секрет.
Из всего этого ясно, что операция должна развиваться методически и решительно ночью и днём. Ныне враг обеспокоен и встревожен.
Время дорого, поскольку вмешательство субмарин требует серьёзного внимания».
– Это тебе предписание от начальника «гардемаринских классов» и билет на поезд, – уже на пороге почтовой станции, привалившись к резным перилам, делил брат Кирилл драгоценное содержимое пакета. – Отбояришься практикой и сдашь, наконец, экзамен на мичмана… Или ты окончательно решил стать сухопутным артиллеристом? – глянул он на братца с лукавой искоркой в серых глазах.
– Это где веселее будет, – с серьёзностью лихого, но вполне себе рассудительного вояки, заметил Василий. – А пока…
– А пока ужас как хочется блеснуть крестом в глаза петербургским барышням и салагам-одноклассникам, – подмигнул Кирилл.
– А пока экзамены надо сдать, – упрямо продолжил Василий, будто и не услышал иронической реплики. – Зря, что ли, учился?
Однако едва прочитал в графе назначения: «Петроград» – фамильно пухлые губы предательски расплылись: «То-то онемеют сотоварищи “чёрные” кадеты, кто до сих пор гордился “практическим плаванием” в “Маркизовой луже”, учебными стрельбами – страх, как бабахает! Да званием гардемарина…»
На этом пункте Василий невольно покраснел, не удержался:
– И потом, надо прояснить со званием…
– Это ты про то, что к четвёртой степени подпоручик полагается?.. – рассеянно, под нос себе, буркнул Кирилл. – Так это такой же обер-офицер, что и мичман, которого ты в боевом походе уже через месяц получишь. Если, конечно, не утопишь любимое ведро боцмана. Так, а это моё…
Иванов (второй) спрятал в нагрудный карман френча лист, сложенный в четверть.
– Что там? – не удержался Иванов (третий), кивнув на накладной карман.
– Там я инспектор Генерального штаба по резервам воздушного флота, – не без самодовольства усмехнулся Кирилл. – И всякий тутошний Бобик обязан вилять мне хвостом, даже если он мнит себя Полканом. Ладно, идём заправляться, и проведу тебя до станции. Сверху-то я её видел, да вот, что мне интересно, – останавливается ли на ней хоть что-нибудь? Уж больно мала, а ты и так за мной кренделя до Курской губернии выписал…
«Лично и секретно от Первого лорда.
Вверяя Вам с огромным доверием командование Отдельным Средиземноморским флотом, я полагаю… что Вы после личного и независимого анализа придете к заключению, что предлагаемая скорейшая операция разумна и целесообразна.
Если нет, не колеблясь, сообщите.
Если да, выполняйте операцию без промедления и без дальнейших ссылок на первую благоприятную возможность.
Да сопутствует Вам удача».
ГЛАВА 19. ТРОСТЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ
На Новоглинской железнодорожной станции, и впрямь, если и останавливались на пяток минут какие поезда, то только местного сообщения; дальние – изредка, скорые – по случаю, курьерские же – никогда. Поэтому удивлению Аркадия, проводника скорого Севастополь – Москва, не было предела, когда, точно споткнувшись, поезд завизжал колёсной сталью.
Вагон подряд три раза тряхнуло, будто кто толкал его, упирающегося, взашей.
Чай у Аркадия плеснул на поднос.
И наконец, в окне вагона замерла табличка на полосатом столбе «Новоглинск». На выезде, уже после того, как проплыла мимо череда дачных и посадских заборов, грузовая площадка, сплошь заставленная распряжёнными подводами с кирпичом, и почти уплыл за морёную раму пустынный дебаркадер станции.
«Что за новости? – раздражённо поморщился Аркадий. – В последний раз тут с таким почётом архиерея забирали и то потому, что удар старика хватил во время ревизии…»
– А что приключилось? – удивлённый красным семафором и отчаянными взмахами флажка, высунулся из кабины паровоза ОВ, «Овечки», и машинист. – У меня пять минут в гору потом на все десять растянутся.
– А бог его знает, – зевая, пожал плечами обходчик, – что приключилось. Знаю только – господин исправник лично прикатили состав останавливать. Пассажир какой важный на подсадку объявился, что ли?
Неожиданная, не по расписанию, остановка насторожила и поручика Свиридова. Хоть и поотвык обер-офицер фельдъегерского корпуса от собственно курьерской службы, – не офицерское это дело, всё как-то больше состоял порученцем при чинах Генерального штаба, – но столько страху нагнал адмирал Главного морского штаба… Что, фу ты ну ты, прямо вспомнилось, как от Петербурга до Порт-Артура в тряском вагоне с пакетом к Стесселю мчал.
– Ну-ка, глянь, – кивнул поручик «разбитному коммивояжеру», приставленному от тайной жандармерии.
Схватив котелок из сетки-полочки, пижон в полосатой тройке выскочил в коридор, заметался из одного конца пульмановского мягкого в другой в поисках проводника.
– А ты здесь покури…
Это уже «губернскому секретарю», расслабившемуся без начальственного взгляда до самого крахмального жилета, под который он щёлкнул взводом браунинга, а после – на виду, – защёлкой серебряного портсигара.
С виду нерасторопно «губернский секретарь» перебрался с полосатого дивана к окну в коридоре, оставив открытой дверь купе, где на столике, объясняя зевакам всенощное соседство одиноких мужчин, были рассыпаны карты, толпились коричневые бутылки портера…
И никак не ожидала остановки другая компания, в это же время сходившаяся к вагону № 11 с разных концов состава:
Бритоголовый господин с самшитовой тростью, с рыжими запятыми мелких усиков под хрящеватым носом и холёной бородкой, в белой дорожной визитке, распахнутой на бежевом жилете с белой же бабочкой, – ни дать ни взять директор провинциального цирка. И с ним, судя по всему, его помощники из числа униформистов, – рослые детины с незапоминающимися лицами, зато примечательными бакенбардами. Один шёл за спиной «господина директора», другой появился из предыдущего вагона.
Господин с самшитовой тростью не ожидал ни остановки, ни такого оживления в коридоре спального вагона, ни тем более того, что пассажир, ради которого остановили скорый поезд, войдёт именно в этот вагон.
И ещё меньше господин с самшитовой тростью ожидал, что «важный пассажир» будет его знакомцем.
Недавним и неприятным.
Господин Велюров, и впрямь, директор передвижного биоскопа[7] (а синематограф, как известно, в провинции такое же ярмарочное событие, что и бродячий цирк-шапито) – Эжен Викторович Велюров поморщился.
Сосредоточение эскадры – в 8 милях ниже «Узости» у Чанак-кале. Оттуда движение: сначала английские 4 линкора, затем французские.
…Корабли медленно продвигаются вперед. Турецкие гаубицы бьют с холмов, стреляют форты и корабли, землю сотрясает грохот орудий.
«Голуа» (французский) получил серьезную пробоину ниже ватерлинии, у «Инфлексибла» фок-мачта в огне и рваная пробоина в правом борту, а «Агамемнон», получив за двадцать пять минут двенадцать попаданий, отворачивает в сторону. Пока что ни один корабль не понес заметных потерь в боевой мощи.
Для турок ситуация становится критической. Некоторые пушки заклинило, а половина из них завалена землей и обломками, разорвана связь между артиллеристами и корректировщиками огня, а немногие уцелевшие батареи ведут все более и более хаотический огонь…