Юрий Иваниченко – Путь к Босфору, или «Флейта» для «Императрицы» (страница 24)
Статский советник кивнул, не столько полагая, сколько зная «из собственных источников», что позиция военной верхушки не только соответствует решению государя, но просто как бы озвучивает её.
Знал он также из секретной стенограммы особо секретного совещания правительства под председательством И. Л. Горемыкина, с участием военного, морского министров и начальников штабов – любезно скопированной Василием, – что именно Сазонов настоял на формулировке раздела Оттоманской империи «после разгрома Германии», а не после окончательного установления мира.
Министр справедливо предполагал, что в промежутке между этими этапами, как не раз уже бывало в прошлом, слишком многое может измениться…
4 марта С. Д. Сазонов адресовал послам союзников по Антанте, М. Ж. Палеологу и Дж. Бьюкенену, памятную записку, в которой указывал на необходимость договорного закрепления перехода к России Константинополя, обоих берегов и островов Мраморного моря, а также островов Имброс и Тенедос у входа в Дарданеллы. Взамен Петроград обещал союзникам «такое же сочувствие осуществлению планов, которые могут явиться у них по отношению к другим областям Оттоманской империи и иным местам».
Союзники не возражали против пожеланий России, но указывали, что окончательное разрешение дело может получить лишь в мирном договоре и в результате совместного обсуждения всех условий завершения войны. Сазонов же настаивал на необходимости урегулировать проблему, не дожидаясь мирного конгресса. К переговорам подключился Николай II, дав аудиенцию обеим послам и направив через них письма главам правительств союзников.
Первой уступила британская дипломатия, и 12 марта Дж. Бьюкенен вручил С. Д. Сазонову памятную записку, содержавшую согласие на русские претензии, в том случае «если война будет доведена до успешного окончания и если будут осуществлены пожелания Великобритании и Франции, как в Оттоманской империи, так и в других местах».
Затем пришло подтверждение из Парижа в форме вербальной ноты, повторяющей содержание британской «памятной записки».
– Наше решение о демонстративной подготовке десанта не отменяется? – перешёл Алексей Иванович к главной теме встречи.
– Не отменяется, – коротко ответил Сазонов.
Статский советник промолчал, как бы ожидая продолжения. И оно последовало.
– На самом деле ничего другого мы предложить не можем. Сейчас только на Кавказском направлении, благодарение Богу и Николаю Николаевичу, обстановка складывается успешно, а на западе… Да что я вам рассказываю, вы же у нас и так самый осведомлённый.
Иванов, кстати, не поняв, кого из Николаев Николаевичев имел в виду министр, главнокомандующего или Юденича, только с сожалением развёл руками.
– Увы, преувеличение. Особенно в части военных сводок с Западного фронта. Запаздывают, да и читать не всегда успеваем.
Сазонов невесело усмехнулся.
– Были б они точны… А так не всегда поймёшь, где просто неразбериха, где – попытки свалить с больной головы на здоровую, а где паника… Кстати, вчера получил ответ из представительства Красного Креста, но поздно ночью бумага пришла, так что я не стал вас беспокоить.
– Есть причины для беспокойства? – быстро спросил Алексей Иванович.
– Напротив. Капитан Иванов, имя-отчество совпадают, служил в 10-м корпусе, находится в патронируемом Красным Крестом лазарете для пленных русских офицеров.
– Как попал в плен – не сообщают? – спросил статский советник, забыв даже поблагодарить Сазонова за хлопоты, значительно превышающие всё, чего можно ожидать от первого по значимости министра огромной воюющей страны, да ещё в разгар сложнейших переговоров с союзниками.
Сергей Дмитриевич покачал головой.
– Это не по их ведомству. Добавили только, что личность идентифицировали со слов, поскольку документов при нём не оказалось.
– С его слов?
Вопрос предполагал разрешить две проблемы: точность сообщения и состояние капитана Николая Иванова.
– Не уточнили господа нейтралы. Но вот их сообщение, – Сазонов протянул четвертушку желтоватой бумаги, бланк представительства Красного Креста. – Свяжитесь от имени МИДа, выясните. Нас пока что уважают.
Алексей Иванович мог бы сказать, что в большей мере уважают не столько МИД как правительственный институт, сколько самого Сазонова.
Он прекрасно знал, что больше всего повлияла на решение Парижа согласиться на «Константинопольский меморандум» угроза министра в случае отказа уйти в отставку, с тем, что его место, неровён час, займёт приверженец былого союза трёх императоров…
Отскочив полоумным галопом от приватного аэродрома графа Гаузена, Ивановы решили: в город до выяснения, кто и что там, не возвращаться. Тем более что на окраину, где остался госпиталь и откуда пришли Вадим и Арина, на их глазах немцы двинулись чуть ли не маршем. А значит, город они по меньшей мере считали уже взятым.
Это не сильно-то походило на истину, если учесть, что сам повод к существованию городка – железнодорожный узел Обертау, – всё ещё дымил, всё ещё трещал горящим хворостом перестрелки и даже, нет-нет, да погромыхивал артиллерийскими выстрелами. Но туда, к своим, кто бы это ни был и сколько бы их там ни было, ясное дело, не прорваться. Обсел германец вокзал, как волчья стая избушку умирающего лесника.
Поэтому решили, вернее, единолично распорядилась Марта:
– От греха подальше, – и подтянула вожжи в правой руке.
Не сбавляя шагу, коренник повернул в сторону реки, мелькавшей каплями ртути далеко за посадом. Там, как помнится, мосток имеется, а там и…
«Хутор Марты или деревня, – догадался Кирилл. – На этот раз согласно пословице: “Мой дом – моя крепость”».
Оглянувшись в сторону ангара, оставленного на крайних путях станции Обертау и уже превратившегося в элемент игрушечной железной дороги, он с досадой обнаружил и «насекомое» движение от неё мелких серых вошек.
Боши всё-таки двинулись преследовать.
Впрочем, и далеко, и пешим порядком…
– Зачем? – садясь, повторил Кирилл вопрос прусского офицера уже по-русски.
Но от этого прозвучал он почти также по-шекспировски драматично: «Вот оно тебе надо?»
– Что вы там несли про мой чудовищ… про это чу-довище?! – Вместо ответа яростно прошипела Марта, но страсти во встречном вопросе было не меньше, чем в «кладбищенском монологе». Вон, даже акцент, до этого почти неслышный, заставил рвать слова певучим заиканием. По-своему обаятельным.
Вадим, высунувшийся едва не по пояс за лакированное крыло кабриолета, так даже завистливо хмыкнул.
– Вэ… Вот бабы.
– Бабы? Опять? – с праведным феминистическим гневом отозвалась Арина с другой стороны экипажа и наугад, не оглядываясь, пнула его дамским ботиком по армейскому сапогу: – Как я могла познакомиться с вами в приличном Яхт-клубе? Ладно бы в портовом кабаке.
– Тэ… Тише, – примирительно и также, не оборачиваясь, погладил Вадим подругу. – А то, кэ… коня на скаку остановишь.
– Вот и я, мадам, каюсь, не подумал, что в такой критической ситуации вам будет дело до поэзии, – подхватил Кирилл, пытаясь уйти от ответственности за неуместную цитату. Ею он развлекал накануне немцев, притворяясь пьяным «супругом». – До чьих бы там ни было за… – Кирилл закашлялся, прочитав в подозрительном взгляде Марты, что сейчас тем более будет неправильно понят.
Очередной винтовочный выстрел, прозвучавший на фоне отдалённой перестрелки угрожающе близко, выручил его из словесной ловушки.
По всему выходило, что бездорожье изъеденного овражками пологого берега почти выравнивало шансы преследователей и преследуемых.
И всё-таки это же пока? Пока пара каурых не выйдет на приличный тракт за мостом…
– На что они рассчитывают? – пожал плечами лейтенант-авиатор, встав на козлах и обернувшись туда, куда, вываливаясь, глядели и новые «пассажиры» Марты.
Марте тоже стало как-то не до загадок «русской словесности». Так и не поняв, почему стихотворение о «задастом чудовище» следовало считать комплиментом её присутствию духа, она проворчала, нахлёстывая шелковистый круп каурого коренника:
– На немецкую исполнительность… они рассчитывают.
Каурый резвее затряс каштановыми окороками.
– …Если немцу прикажут, он за вами и в ад увяжется.
– Откуда такие наблюдения? – ревниво нахмурил порванную бровь Кирилл.
– Из опыта общения с их торговыми агентами, – фыркнула Марта. – Ай!
Газовый фонарик на задранном крыле коляски вдруг разлетелся, брызнув стеклом и вонючей карбидной крошкой. Новый выстрел догнал коляску кратным эхом, поделённым на овраги и овражки полого берега реки.
– Мы же вроде все винтовки у них отобрали? – недовольно завозился Кирилл.
– Значит, не у всех, – резонно заметила Арина, прячась в глубине коляски.
– Сэ… скоро перестанут… – попытался утешить её Вадим, отмахиваясь от попыток затащить себя в «надёжное укрытие» кожаного чехла. – Сэ… стрелять. Уже дэ… далеко для убойной силы…
– Скоро будет достаточно, – мрачно перебила его Марта. – Скоро расстояние будет вполне соответствовать убойной дальности револьвера системы «Наган».
Кирилл резко обернулся:
– Нагана? Ну да, у вас же муж был урядник. Пятьдесят метров….
Немецкие сапёры, в полусотне шагов чинившие проломленный тут и там настил деревянного моста, отложив топоры и железные скобы, уставились на прибывший экипаж с интересом…