Юрий Иваниченко – Путь к Босфору, или «Флейта» для «Императрицы» (страница 23)
Линейные корабли произвели два выстрела из тяжелых орудий по эскадренным миноносцам «Самсун» и «Гайрет» (последний был выслан для наблюдения), давшие недолеты в 1 каб.
В 13 ч. 15 мин. неприятель ушел из пределов видимости. Операция не имела военного значения, она даже не была направлена против босфорских укреплений, а только против входных маяков. Тем оригинальнее показалась незашифрованная радиограмма, отправленная русским адмиралом на свои корабли: «Поздравляю флот с историческим днем первого обстрела босфорских укреплений. Адмирал Эбергард».
ГЛАВА 13. ПОКА ДЫШУ – НАДЕЮСЬ
Должно быть, и в самом деле, очкарик «Фриц» не пользовался особой приязнью товарищей, – всего возмездия, что последовало незамедлительно, когда немцы, сгрудившись над его тощей фигурой, констатировали «Тодт», – был внушительный тычок прикладом промеж лопаток Кирилла.
Который, поморщившись, не преминул ворчливо заметить:
– Вообще-то это не я.
Это, наверное, понял и германский офицер, который только теперь, когда русских уже держали в четыре руки каждого, ворвался на пыльный пятачок авансцены. С летящей за плечами шинелью, большим нештатным пистолетом «Дрейзе»[4] в руке, – будто и впрямь в атаку ринулся.
Но, перехватив едва не слетевшую с погон шинель, быстро обернулся – и убедился, что едва ли Марта, оставшаяся снаружи, видела этот его героический порыв.
С деятельностью режиссёра «Cinema», гауптман занялся расстановкой персонажей.
Девицу… «Шайсе, вполне себе товарного вида, даже в этих лохмотьях пассажирки третьего класса? По крайней мере ничуть не хуже фольклорной остзейской красотки», – девицу он препоручил господину фельдфебелю. Со штыком в ножнах на темляке тот и выглядел куда более «рыцарски», чем просто часовые с винтовками наперевес, да и вёл себя с девицей на удивление галантно и предупредительно, как будто даже побаивался.
Бледного офицера в чёрной шинели, вполне себе угрюмого «демона», взяли на прицел аж трое. Гауптман проследил, чтобы команда – «In die Balance!» – была выполнена, как для фронтовой хроники «Дойчевельде»: «Опасный враг был схвачен…»
«…лично командиром сапёрного батальона гауптманом N» – должна была если не гласить надпись под героическими кадрами, где «гауптман N» приставил к стриженому затылку русского шпиона громоздкий пистолет, то читаться в глазах новоприобретённой пассии.
Навстречу которой он и повёл Кирилла лично, с полицейской ловкостью, как ему казалось, закрутив руку врага за спину и уперев гипертрофированный ствол «Дрейзе» в мозжечковую ямку: «Marshieren marsch!»
Вот только пассия, перед которой пруссак должен был явиться героем фронтовой кинохроники, встретила «колонну триумфаторов» как-то странно. Нет, сначала-то она, как должно, оживилась. Восторженно округлила глаза и рот в рыбьем удивлении. Даже забыла положить в этот округлившийся рыбий ротик очередную горошинку монпансье, – выбросила её и, попятившись, полезла на козлы своей коляски.
«Должно быть, чтобы лучше видеть всё шествие, – понял герр гауптман. – Того и гляди, в лучших традициях остзейских обывателей, начнёт подкидывать вверх свой “замужний” чепец за неимением девичьего венка».
Но вместо этого, исчезнув на мгновение за высокими козлами, фрау Марта вновь восстала, но уже со здоровенным чёрным «маузером» в обеих руках, вытянутых в сторону пруссака. И это было так неожиданно, что господин гауптман, решив с драгунской лихостью подмигнуть «своей» Марте, продолжал подмигивать ей, даже пока «сумасшедшая баба», спохватившись, лихорадочно стряхивала с дула пистолета кожаную кобуру с откинутой фанерной крышкой.
Когда пруссака наконец постигло понимание всей драмы расового предательства, кобура с деревянным стуком уже упала на подножку. Руки Марты заметно дрожали, губы судорожно прыгали, но вот взгляд был достаточно твёрд и решителен. Озорные искорки в их весенней полынье теперь отсвечивали льдом.
– Zu welchem Zweck? Но зачем? – только и сообразил спросить господин гауптман, вкладывая в вопрос всю свою озадаченность новой ситуацией: «Ведь не о постельном патриотизме речь идёт, а о войне?»
Такого мезальянса завсегдатай «национальных чтений» ни принять, ни понять не мог. Он даже подался было вперёд, объяснить остзейской полукровке её заблуждение, но «Фрау Марта» отрицательно вправо-влево повела дулом пистолета. И при этом прищурилась с такой стрельбищной сосредоточенностью, что господин гауптман благоразумно спрятался за спину русского шпиона.
Но и тот не собирался более следовать «режиссёрскому замыслу». Без труда выпростал из захвата гауптмана запястье, демонстративно размял его перед носом офицера и сжал до бела костяшек кулак.
Немец невольно зажмурился, но ничего не почувствовал, кроме выдираемого из руки пистолета…
Когда он открыл глаза, то увидел только задник коляски с гармошкой кожаного верха, резво и тряско удалявшийся в относительной тишине, и подумал:
«Какое счастье, что мой пионерный батальон сплошь состоит из бойцов ландвера. Одни землекопы и инженеры люфт-клозетов. А у кого больше героических фантазий, те давно в штурмовых и заградительных группах. Те бы уж точно сообразили, как дюжине солдат справиться с одной бабой, вооружённой пистолетом, и кучкой безоружных…»
– Какого чёрта вы тут стоите, мечтаете! – опомнившись, оборвал свои собственные мечты господин гауптман. – Фойер!
Нестройный хор ропщущих и виноватых голосов скоро отрезвил воинственный пыл офицера.
Оказывается, пленные, держа его и фельдфебеля под прицелом, заставили его сброд побросать винтовки, а русская ведьма покидала оружие в коляску к балтийской.
«Позор, хоть стреляйся…» – почувствовал господин гауптман прилив тошноты, но, собрав волю в кулак, наставительно зашипел:
– Идиоты. Дали бы мне знак, чтобы пригнулся или…
– Но вы же зажмурились, герр гауптман… – чуть слышно раздалось за спиной.
Офицер не стал оглядываться – то ли чтобы не впасть в «искушение Давида», то ли сделал вид, что ничего не расслышал.
Продолжил вместо этого:
– В крайнем случае, если я не мог открыть глаз, выстрелили бы мне в ногу!
– Хорошая идея… – ещё тише повторил тот же голос, но на этот раз герр гауптман даже обрадовался, что никто не задался сакраментальным вопросом: «А что, собственно, мешало ему открыть глаза?»
Только подумал, поддавшись-таки искушению посмотреть, кто подаёт голос:
«Если это гефрайтер Крупски, буду рекомендовать его в штурмовую группу. У него и так не та фамилия для карьеры унтер-офицера…»
Вслух же закончил:
– Уж в ногу-то, я думаю, могли бы попасть так, чтобы не наповал.
И распорядился:
– Ну а теперь чего ждём? Господин фельдфебель, отправляйтесь в штаб, доложите, что вспугнули группу русских дезертиров с их женщинами. Крупски, возьмите с собой ещё людей и проследите за экипажем, куда они направятся. Их там и так четверо на пару коней. Далеко не ускачешь. Уверен, ваши винтовки они бросят уже через пять минут.
«Мой-то “Дрейзе” нештатный…» – добавил при этом гауптман про себя.
– А ваши «позорно» отданные винтовки! – подчеркнул, чуть ли не криком. – Надо вернуть, по возможности, тихо, без огласки, – закончил офицер уже примирительно. – Так что, только дайте им понять, что вы их преследуете и не оставите в покое. Ну же, действуйте, гефрайтер! Шнелле!
За прошедшие дни в аккуратной бородке Сергея Дмитриевича заметно прибавилось седины, да и вообще вид у министра иностранных дел как-то не слишком соответствовал статусу победителя в дипломатической игре, коим его считали не только в правительстве, но и при дворе.
Алексей Иванович, получив только на третий день возможность аудиенции министра (правда, вопросов особой срочности не было, а разведсводки подавались регулярно, трижды в день), не удержался, чтобы не высказаться насчёт непобедительного вида.
В ответ Сазонов только рукой махнул.
– Скорее удалось не провалить дело окончательно. И представьте, дольше всех упирался Морис Палеолог… Как будто его лично, а не столько Париж, так задело пренебрежение к Константину.
– Я бы не назвал это пренебрежением, – осторожно сказал статский советник. – Скорее отношение государя к прогерманской позиции греческого царя Константина. Хронической…
– Разве она могла быть иной? Отец его, Георг I, упокой Господи его душу, – всё же невинно убиенный и православный, – по рождению принц Кристиан Вильгельм Адольф Георг Шлезвиг-Гольштейн-Зонденбург-Глюксбург. Константин, хоть и крещён во младенчестве по православному чину, учился в Берлинской военной академии, женат на Софии Прусской, родной сестре императора Вильгельма II Гогенцоллерна…
– И двоюродной сестре государыни императрицы Александры Федоровны, – счёл нужным вставить Алексей Иванович.
– А что делать? Давно уже не злобствуют по поводу «войны кузенов». Константин, полагаю, существенно приблизил начало большой войны, когда в 1912-м двинул на турок соединённую армию. И всё закипело… Нам ещё хотя бы десять лет передышки – всего бы мы добились безо всякой войны. Ладно, прошлого не вернёшь, приходится теперь выторговывать что ещё можно. Хорошо, хоть наш генералитет однозначно потребовал, чтобы мы договаривались с союзниками «по максимуму» – Константинополь, проливы, острова у входа в Геллеспонт со стороны Средиземного моря.