Юрий Иваниченко – Обреченный мост (страница 19)
— Камбуз?! — затрещало пресловутое «одеяло» теперь в сторону Арсения Малахова, чрезвычайно оживившегося. — Объект номер «1»! Первостатейная цель для…
— А ещё два грузовика стоят! — совсем уж панически подскочил на горбатой лавке Володька.
— Не ори, — усадил его на место Фёдор Фёдорович и укоризненно посмотрел на Арсения. — Чего там ещё?
— Броневик и «жук», ну такой армейский, они его ещё «Фольксваген» называют, — облегчённо перевёл дух юный разведчик. — Наверное, бензина дожидаются.
— С чего ты взял? — удивился командир отряда.
— У грузовиков канистры выставлены и горловины баков без замков.
— Молодец, — одобрительно кивнул Беседин. — Очень ценная для разведчика наблюдательность.
«И это, как говорится, в струю… — забарабанил пальцами командир по засаленным доскам стола. — Значит, отправка команды по назначению уже скоро. Вот только…» Как это с ним обычно случалось в минуту сомнений, Беседин порылся в каштановой бородке с сосредоточенностью энтомолога. «Вот только, что умнее будет?.. Дождаться, пока уйдут эсэсовцы, и разгромить оставленный горный лагерь разведшколы? Тут и отчитаться будет чем во славу Родины, и связываться с элитными вояками СС не придётся?» Он невольно обернулся на свою элиту. Осунувшуюся от хронического недоедания, чёрт те во что обряженную и чёрт знает как вооруженную. Сравнение не выдерживало критики. «Воюют, конечно, — грех жаловаться, но больше по вдохновению, чем по призванию…»
Сомнения его развеял сам Володька, непроизвольно сыграв на азарте — качестве, не самом определяющем в характере Беседина, но несомненном. Вдохновленный похвалой, мальчишка мельком обернулся в сумрак землянки и заговорщицки понизил голос:
— А самое, что очень ценное, — чуть ли не прошептал он. — Сегодня в 19.30 немцы в клубе кино будут смотреть!
— Откуда знаешь? — недоверчиво повёл бровью Фёдор Фёдорович. — Разговаривал с кем?
— Зачем? — снисходительно пожал плечами Володя и добавил не без гордости: — На афише прочитал, на заборе. Там ещё газета была татарско-немецкая «Азат Кырым» и фашистские листовки: так расстрелять, сяк расстрелять…
— А разве ты у нас по-немецки читать умеешь? — ревниво вклинился Яшка Цапфер, единственный, кто знал немецкий язык вполне прилично, то есть воспринимал на слух, по семейной традиции воспитания.
— Афиша типографская была, — недовольно покосился на него Володя. — На ней актриса какая-то в брильянтах, красивенная, и белый уголок для времени сеанса отведён, а оно от руки написано. 19.30, — повернулся Володя к Яшке, — оно и в Африке 19.30. — Язык он не высунул потому только, что спохватился: «разведчик же, не дитё малое…», и потому с особой серьёзностью вдруг заявил с размеренностью конферансье, возвращая взгляд обратно к командиру: — Только нам другой сеанс нужен.
С полминуты мальчишка с лукавой своей серьёзностью испытывал терпение командира, уставившегося на него непонимающим взглядом.
— А этот сеанс тебя чем не устраивает? — наконец не выдержал Беседин: «Определённо, спасать надо парня…»
— Этот сеанс солдатский! — торжествующе хлопнул ладошкой Володя по столу, знай наших, дескать. — А в 21.30 у них «фюр официрен»![33]
— Эвон как… — Фёдор Фёдорович, к разочарованию Володьки, только понимающе кивнул, подтверждая кивком, в общем-то, свою предыдущую мысль: «Нахватался-таки от Хачариди. Всё с выкрутасами. С эхвектом — как Руденко говорит».
Но вслух продолжил:
— Фюр официрен, говоришь? Может, и себе посмотреть? — не то и впрямь подумал вслух Фёдор Фёдорович, не то пошутил, по-прежнему сосредоточенно роясь пальцами в куцей бородке. — Вот только с кем? Оно, с одной стороны, хорошо бы на солдатском — без солдата офицеру только стреляться хорошо. С другой, солдат ещё понагонят, а офицеров…
— Так у нас культпоход? — в свою очередь, не то спросил, не то констатировал Хачариди и как-то нехорошо оживился.
— Кіно та німці, — со вздохом подвёл итог начштаба отряда Тарас Иванович и не без укоризны посмотрел на командира, дескать, а боеспособность ты нашу учёл? Так и спросил: — А харя не треснет?
— Нет, ну в штаб мы сообщим, конечно, — поспешил заверить его Беседин. — Сегодня же. Прямо сейчас. Скажут — нет, так и перетопчемся, на наш век хватит… Если уже не хватило. А…
Какой там «нет»! Штаб сказал — «да». Сразу же. И даже не своим голосом. То есть не голосом эвакуированного крымского обкома и его штаба партизанского движения, но самим, можно сказать, «горним» гласом — Центрального штаба партизанского движения при ГКО.
И это было не только и не столько согласие, но инструкция, по прочтению которой лицо Фёдора Фёдоровича вытянулось, Руденко — помрачнело, а начальника особого отдела отряда Запольского вообще пошло злыми красными пятнами.
— Ну и как это понимать? — скомкал он в гневном кулаке мелкий блокнотный листок с расшифровкой. — Как особое доверие? Или особое недоверие?
Беседин молча развернул кулак особиста и, приподняв рычажком колбу керосиновой лампы, поднёс желтоватый клочок бумаги к пляшущему язычку пламени. Огонь стал быстро чернить зеленоватые карандашные строки: «Ответственность за проведение операции возлагается на командира диверсионной группы лейтенанта Боске. Его приказы считать приказами непосредственно Центрального штаба партизанского движения ГКО и выполнять беспрекословно…»
Керчь. Рабочий поселок «Колонка»
Войткевич и Новик
— Нет, конечно, в центральные ворота вам и соваться нечего, — покачал профессорской седой головой музейный смотритель и по совместительству немецкий староста «Колонки», доктор исторических наук Бурцев.
С полчаса назад, когда эта сухонькая всклокоченная головёнка показалась из одной из ниш склепа, Войткевич, скептически осмотрев её, затем — засаленный пиджак «учёной крысы», а также подстреленные штаны, даже опустил автомат, хоть и заметил:
— Типичная рожа предателя Родины.
— В лучшем случае — вредителя, — с тем же сомнением кивнул Новик.
Общались они уже без особой натянутости, хоть в первое время Яков и не отходил от надгробной плиты склепа, пробитой, по воровскому обычаю прошлого века, в самом верху. Всё ждал, когда к неприметной дыре в сухостое начнут подкрадываться полицаи. Но наконец успокоился, сел под плитой на корточки, сооружая самокрутку из принесённого профессором немецкого табака.
Впрочем, соседство с прожекторной установкой наверху, на раскопках, по-прежнему настораживало. Теперь казалось, что наткнуться на них можно и случайно — на тропе, что вела через раскопки к Карантинному мысу, к мощному корабельному прожектору, то и дело звучали гортанные голоса.
— Что они там шарахаются, как пижоны по эспланаде? — ворчал Войткевич, зализывая край газетного обрывка.
Неприятным соседством были и истлевшие черепа жителей античного Мирмекия, тут, внизу. Черепа, за которыми доктор исторических наук М.Ф. Бурцев тоже присматривал с позволения немецкой администрации — как музейный смотритель.
К тому времени разведчики уже выяснили, что Бурцев действительно работал на партизан. Хоть и выполнял кое-какие пропагандистские и административные поручения в OK 286 Ortskommandantur-е. Комендатуре, которой в отличие от Feldkommandantur-ы FK 676, полицейские функции не доверялись.
— Отсюда вам на тот берег не уплыть, — скрипел тем временем Михаил Федотович, с явным удовольствием наблюдая, как уминают разведчики варёную картошку. Вместе с ними Бурцев, к немалой радости разведчиков, принёс и пару банок сардин. — Во-первых, не на чем будет плыть, все плавсредства реквизированы, — продолжал профессор, с привычной методичностью загибая сухие пальцы. — Во-вторых, вся бухта и просвечивается, и простреливается насквозь. Вон, сами видели, у меня на башенной скале прожектор стоит такой, что до дна пробирает.
— Башенной? — невольно обернулся в сторону невидимой из склепа скалы капитан Новик. — Что-то не видал я там башни…
— Во II веке до нашей эры, — с лекторской обстоятельностью начал доктор исторических наук, будто услышал вопрос музейного экскурсанта, — на оконечности Карантинного мыса была выстроена круглая башня из прекрасно отёсанных каменных блоков, а под башней в скале был вырублен склеп, где в прекрасном мраморном саркофаге афинской работы покоилось тело знатного боспорянина. Скорее всего, царя. Теперь эти саркофаги, доложу я вам, — украшение античной коллекции Эрмитажа, и, если хотите знать, молодые люди…
— Очень, очень хотим знать, профессор, — прервал старичка лейтенант, который под натиском стольких исторических сведений даже перестал скрести по масляному дну банки картофелиной. — Но более того хотим знать, как вы предлагаете нам убраться с этого не слишком гостеприимного берега? — уточнил он в ответ на недовольную гримасу морщинистого личика.
— Понт Авксинский…[34] — проворчал профессор, но, спохватившись, торопливо закивал, стряхивая на глаза седую, но на удивление густую чёлку. — Да, да, конечно. Как вам уплыть… — Он ухватил в кулак жёсткий клинышек ученой бородки. — Думаю, нам следует поступить следующим образом. Завтра с платформы заводской агломератной фабрики будет отправляться 131 Ukrainische-Bau-Bataillon, украинский строительный батальон, — поторопился перевести он, хотя нужды в этом и не было. — Что-то они там будут то ли строить, то ли ломать в районе Жуковки. Но, главное, Жуковка — это рыбачий поселок и уже пролив. Там ваши шансы будут гораздо выше, если конечно… — запнулся профессор.