Юрий Иваниченко – Обреченный мост (страница 18)
Да и потом — не в центральные же ворота с кованой аркой «Woikow werkstatt» они попёрлись?
Туапсе. Управление контрразведки «СМЕРШ»
Кравченко и Овчаров
И возможность посмотреть бравому лейтенанту в глаза, и поговорить откровенно появилась, когда Войткевич доставил в Туапсе разоблачённого немецкого агента Привалову. Свою ППЖ, между прочим.
А вот второго пленного, адъютанта того самого абверовского чина, который мог бы, наверняка, рассказать много интересного, не привёз. Якобы убила его в суматохе посадки в самолёт злокозненная Привалова.
И отрядного особиста Портнова, который и должен-то был сопровождать пленных в Туапсе, убило — пусть не его только, — аккурат во время той же эвакуации, когда на партизанский «аэродром» нагрянули «самооборонцы» и жандармы.
И кто может поручиться, что в планшете Портнова, привезённом Войткевичем вместе с Асей Приваловой, не пропали по пути пара-тройка бумаг, совсем по-другому высвечивающих его отношения с Абвером?
И кто может, наконец, поручиться, что диверсия против базы немецких малых подлодок, диверсия, в ходе которой погиб почти весь сводный разведотряд и вернулись только Новик (на Кавказ) и Войткевич (к партизанам), была именно такой, трагической, героической и успешной? Радиоперехваты немецких переговоров ничего такого не подтверждали. Хотя и не опровергали. Хотя, положа руку на сердце, немцы могли и не доверить такого рода переговоры эфиру.
Но всерьёз поговорить с Войткевичем в тот раз так и не удалось. Вдруг по воле полковника Овчарова запустили срочную радиоигру, избавив от целенаправленных расспросов и очных ставок с лейтенантом в очередной раз перевербованную Привалову, а сам Войткевич вдруг пропал по пути из следственного изолятора в больницу, и объявился нескоро. В расположении флотского разведотряда и в его боевом расписании.
Конечно, Трофим Иванович сразу же обратился к своему непосредственному начальнику Овчарову со всеми подозрениями и предложением немедленно арестовать лейтенанта. Но полковник сначала изобразил недоверие и непонимание по сути подозрений, предложение ареста наотрез отклонил, а потом и вовсе приказал оставить всё как есть и никому ни-ни…
Район действий партизанского отряда Ф.Ф. Беседина
«Эски-Меджит»
На разведку послали пацанов.
В двубортном клетчатом пиджаке рыжеватой куропачьей расцветки с бухгалтерскими заплатами на локтях, доходившем Тимке чуть ли не до коленей и болтавшемся на плечах, как на огородном пугале, — такого рода «обмундирование» одессит Арсений называл не иначе, как «лапсердак», — Тимка походил на городского. На сынка какого-нибудь служащего, отбившегося от своих в панике эвакуации. Поэтому первый же патруль на околице Эски-Меджита, двое татар с белыми повязками полицаев на рукавах коротких стёганых ватников, служивших чем-то вроде униформы «добровольцев» из рот самообороны[30] «Айнзатцгруппы “D”», стал пытливо всматриваться в дорожную даль за спиной Тимки. Но никого там не обнаружил, кроме ещё двух пацанов — Володи и Гошки, ещё менее презентабельного «городского» вида: трёпаные пальтишки, куцые курточки-«ковбойки», кепки с клапанами на макушке. Все одинаково тощие, с голодными тенями под глазами и заострившимися лицами.
— Где остальные? — спросил один из татар, что постарше, с правоверной ухоженной бородёнкой под гладковыбритым подбородком.
Тимка недоумённо обернулся назад, в сторону леса, куда, извиваясь, уходила дорога, посыпанная щебнем, и пожал плечами.
— Да нет никаких остальных, — повернулся он обратно. — Мы сами. Мы из Джанкоя…
— Джаныкоя, — угрюмо поправил его «доброволец» помоложе, в чёрной тюбетейке в четыре клина, обшитой кружевом.
— Ага… — легко согласился Тимка и заторопился с разъяснениями: — Батя мой на немцев работал, учётчиком-счетоводом при заготовке, — скороговоркой зачастил он. — Как красные подошли к Перекопу, батя с немцами в Симферополь ушёл, почитай, прямо из конторы, только домой успел заскочить, сказал мамке, чтобы она на хозяйстве оставалась, потому что её, бабу, наши, то есть чекисты, не тронут. А мне велел на всякий случай в Карасубазар пробираться к деду Юсупу, потому что у них, говорят, в Красную армию уже с семнадцати лет берут, а мне почти…
— К деду Юсупу? — недоверчиво переспросил старший патруля, присматриваясь к мальчишке. — У тебя отец татарин?
Оливково-смугловатый, но без всякого намека на тюркский разрез глаз (что, впрочем, не такая уж и редкость для татар-горцев), — Тимка внешности был неопределённой. А то, что по-русски чесал без акцента, так шайтан его знает, сколько поколений его предков в городе среди русских обреталось.
— По деду, — подтвердил Тимка «седьмую кровь на киселе». — По деду мой батя из Эминов.
Он, естественно, не стал напирать, что Эмины — княжеский род ульманов, частично сохранившийся в Крыму и после турецкой эмиграции начала XIX века. «Правоверные» и так должны были это знать.
— Якши, — хмыкнул «бородач», забрасывая на плечо немецкий «Маузер», который только что глядел стволом под ноги мальчишкам. — А это кто?
Обогнув Тимку, он подошёл к Володе с Гошкой и, брезгливо оттянув двумя пальцами горловину вещевого мешка в руках Володи, заглянул внутрь.
Драный свитер, газета с немецким шрифтом, надо думать, для самокруток — табак тут же, в полупустом матерчатом кисете, алюминиевая мятая фляга и дюжина яблок лесной «дички», — ничего подозрительного.
— Мы просто в деревню, в городе жрать нечего, — буркнул, глядя на татарина исподлобья, Вовка.
— Это соседи мои по улице, — подтвердил Тимка, нетерпеливо переминаясь в холодных ботинках на босу ногу. — У них родителей румыны на строительство укреплений угнали, пока их дома не было, вот и деваться теперь некуда, так они со мной.
— По какой улице, — подозрительно прищурился на Володю молодчик в тюбетейке. — Они тебе соседи?
— По улице Чкалова, — без запинки ответил Володя и, понятное дело, безошибочно: даже малые городишки не обошлись бы без такой улицы.
Молодчик недовольно крякнул и, отведя старшего за локоть на пару шагов в сторону, заговорил с ним по-татарски, почтительно и негромко, но с горячностью убеждения. То и дело в гортанной тарабарщине его проскакивали пугающе знакомые слова: «комендатурым», «герр гауптман», «эршисн», то есть расстрел, по-немецки. Старший кривился, но и не возражал особо. Наконец, он остановил спорщика поднятой ладонью:
— Э-э, тыңла-рга![31] — и рассудительно принялся толковать что-то, несколько раз упомянув уважительно «Эмин-эфенди!». Закончив, отодвинул напарника плечом и, подойдя к Тимке, ткнул жёлтым, как папиросная бумага, пальцем в его голую ключицу (пиджак не по размеру то и дело сползал со смуглого плеча мальчишки, обнажая лямку замызганной майки). — Пойдёте огородами, по берегу Ильчика, — наставительно сказал «бородач». — В лес и сады на том берегу не суйтесь, там вас постреляют, и фамилии не спросят, якши?
— Якши! — с готовностью мотнул смоляными вихрами Тимка.
— И чтобы через пять минут вас в деревне не было. Ещё раз встречу — отведу в комендатуру, скажу — партизаны, аңлашыла?[32]
Тимка кивнул ещё раз, — понял, мол! — и, подгоняя, замахал руками на приятелей:
— Валим отсюда! Бегом!
Володя забросил на плечо линялый армейский «сидор» и, буркнув на ходу татарам: «Спасибо, мы мигом», — обогнал Тимку, сворачивая с дороги в бурьяны, в сторону, где слоился над речкой, как сизый квасной гриб в мутной банке, утренний туман.
— И что, вам и впрямь пяти минут хватило? — иронически удивился Фёдор Фёдорович, слюнявя край самокрутки.
— Да, ладно, скажете тоже, пяти, — несколько фамильярно фыркнул Володя (от кумира своего, Серёги Хачариди, панибратской манеры нахватался, наверное). И тут же, спохватившись, добавил: — Товарищ командир.
— Давай-давай, докладывай, — Беседин потянулся к гильзе зенитного снаряда, на сплющенном конце которой плясал раздвоенный оранжевый язычок пламени.
— Тут, перед башней Гаравул — это «сторож» по-ихнему, значит, Сторожевая, — Володя принялся вычерчивать на листке извив просёлка и выступающий на него кружок башни, — которую они приспособили под склад…
— Чего склад?
— Не знаю чего. Рядом был штабель зелёных фанерных ящиков, больших таких… — размахнулся Володя по-рыбачьи руками. — А что в них? Разве спросишь кого?
— Если фанерных, значит, не боеприпасы, — со знанием дела заметил дед Михась — партизанский справочник 1918 года выпуска. — Боеприпас — он тяжёлый. А в фанере, скорее всего, обмундирование.
— Точно! — подтвердил Тимка, выглянув из-за Володиного локтя. — Ящики на брюхе татарин таскал, сам-один, а фашист рядом сидел, курил да подгонял.
— Возможно, — согласился командир отряда, значительно переглянувшись с командиром разведчиков.
Похоже, что информация, полученная от «Черепанова», своего человека на железнодорожном узле, подтверждалась. Ни переформирование, ни доукомплектация той странной эсэсовской части не могли обойтись без получения новой амуниции, боеприпасов, вооружения, — то есть жирный куш для партизан намечался.
— Продолжай.
— Тут, на майдане, сразу за башней, — очертил Володя неправильный овал небольшой площади, — три палатки большущие.
— Ротные… — со знанием дела подтвердил дед Михась.
— Три палатки, — недовольно и торопливо повторил мальчишка, очевидно боясь, что дед по обыкновению перетянет на себя «одеяло» всеобщего внимания какой-нибудь из своих неисчерпаемых баек. — И ещё одна кухонная.