Юрий Хоба – Я шкурой помню наползавший танк (страница 17)
В уютном месте похоронили бабушку Любу. В самом уголке сельского погоста, рядом с кустом бузины, из ягод которой получались вкуснейшие пироги.
Кончилась вольница. Обложили блокпостами со всех сторон. Трижды пытались пробиться к Иловайску, но всякий раз возвращались не солоно хлебавши. Под Кутейниково так завязли, что думали куковать придется до окончания войны.
Грузовики Амвросиевской птицефабрики пропустили, а нам велели прижаться к обочине.
– У вас куры не дохнут, – молвил служивый в тапочках на босу ногу, – поэтому ждите.
– С моря погоды? – спросил Вольдемар.
Однако служивый не удостоил ответом. Повернулся спиной, давая тем самым понять нашу никчемность.
– А что делать? – вздохнул водитель. – Он, по нынешним меркам, царь и бог нашей с тобой малой родины. А мы так, картофельные очистки…
– Ты, похоже, забыл о существовании полевых дорог, – говорю Вольдемару. – Надеюсь, при наличии карты не заплутаем.
Заплутать-то мы не заплутали, а вот с огня да в полымя угодили. На пересечении двух полезащитных полос нас вновь тормознули:
– Куда спешите, старики-разбойники?
– По служебной надобности…
– Так и я здесь вроде не хреном груши околачиваю… Стойте, пока не разрешим ехать. Сейчас по-быстренькому отстреляемся, и гуляйте на все четыре стороны. Можете даже в своей газете написать, как мы сейчас положим полный пакет «Града» вон в ту балочку, где противник скапливается.
Проверявший наши документы автоматчик, конечно, не представился. И так видно, что перед нами еще один вершитель человеческих судеб. А вот к какому войску принадлежит, можно только гадать. Камуфляжка с одного конвейера, автоматы тоже, а занявшая перекресток установка залпового огня вообще без опознавательных знаков.
– Шифруются черти, – цедит сквозь сигаретный дым кормчий. – Чтобы, значит, претензию не предъявили, если промахнутся.
– Ты не мог бы поставить машинёшку так, чтобы я снял «Град» через опущенное стекло?
– Как прикажешь. Только фотоаппарат не высовывай, отберут.
Увы, приготовления оказались напрасными. После первых же пусков ракет перекресток утонул в клубах пыли, которая, пожалуй, не стояла даже на месте битвы Ильи Муромца с Соловьем-разбойником.
Спустя минуту или две из беспроглядного облака высунулся капот установки залпового огня. Поравнявшись с нами, на долю секунды сбросили скорость.
– Какого хрена торчите, старики-разбойники? – крикнул с подножки автоматчик. – Мотайте отсюда побыстрее, пока ответка не прилетела.
– А куда мотать-то? – взвыл Вольдемар. – Куда крестьянину податься?
Известный в православном мире монах Зосима однажды сказал, что венки на месте дорожной трагедии являются знаками почитания дьявола. Так это или нет, судить не мне, но таких знаков на трассе Старобешево – Иловайск достаточно. В частности, одно ДТП, к счастью без летального исхода, произошло на наших глазах. Водитель двигавшегося навстречу внедорожника оставил по левому борту сгоревшую машину боевой пехоты, но не вписался в закругление и располосовал правый бок о разбитый вдребезги танк.
Выразив сочувствие по поводу случившегося и поделившись в качестве успокоительного сигареткой, напомнили бедолаге о расхожем сегодня выражении: «Ни пули – под лопатку, ни осколка – в колесо».
Напомнить-то напомнили, а сами, что называется, сели в лужу. Скрюченный в три погибели осколок стали сделал в колесе дыру, заштопать которую без соответствующих инструментов не представлялось возможным.
– Не мы первые, не мы и последние, – молвил Вольдемар, когда рядом припарковалась еще одна легковушка с пробитым колесом. – Что, землячок, тоже пострадал? Только напрасно так далеко выехал на обочину. Там могут быть штучки посерьезнее осколков…
– Мужики, – поежился коллега по несчастью, – вы полагаете, что обочина заминирована?
– Да кто ее знает… Вон, в паре шагов от тебя, под обгоревшим кустиком снаряд валяется, если хрюкнет, небо с овчинку покажется.
– Так здесь всё обгоревшее. И кустики, и ёлочки на взгорке, и подсолнечник за обочиной.
– Стреляли, – подвел черту дорожному диалогу наш водитель. – И вот что любопытно при этом не взяли разрешение ни у крестьян, ни у лесников.
На блокпосте вынужденная остановка. Идет смена дозора. Операцией руководит стриженная под новобранца дамочка. Острые ключицы под флотской тельняшкой, остро-повелительный голос.
– Тётенька с автоматом, – смеется Вольдемар, – ругается матом. Прямо – гроза.
– Вы что, – удивился велевший нам дождаться смены караула ополченец, – знакомы с нашей командиршей? Откуда знаете ее позывной – Гроза?
– Тридцать секунд, как впервые увидели. И ваш позывной, если не ошибаюсь, Морпех?
– Да вы не журналисты, а экстрасенсы…
Ополченец – сплошной колорит. Берет морпеха с «крабом» советской эпохи, опаленные, как пожнивные остатки за блокпостом, усы. На предложение сфотографироваться с командиршей шутливо бросает ладонь к срезу берета:
– Слушаюсь и повинуюсь. Гроза, иди сюда, нас для истории запечатлеть желают. Нет, обойдусь без «балаклавы». Я почти местный, из запорожских казаков, но за потной тряпицей прятаться не намерен.
Командирша на поверку оказалась не такой уж грозной. И вообще дала понять, что она в первую очередь представительница прекрасной половины человечества. Наверное, в этом и есть дамский шарм – невзирая на автомат, солдатские берцы и прическу новобранца, оставаться женщиной.
Смена караула закончена. Прощаемся с ополченцами и вскоре выбираемся на трассу Старобешево – Иловайск. Пахнет горелой резиной, оплавленным металлом и чем-то раздражающе кислым. Возможно, он исходит от гильз, которые шуршат под ногами на манер осенней травы. Справа в поле – «Нона» со свернутым стволом, слева – БМП, которую именуют братской могилой пехоты.
С трудом продираемся сквозь кладбище разбитой техники. Чудовищной силы и удивительной точности фугасы перемололи отходившие на юг колонны украинских батальонов. В этом скопище горелого железа невозможно с первого взгляда отличить братскую могилу пехоты от бронетранспортера. Сорванные башни, вывалившиеся внутренности, обрывки камуфляжного тряпья.
При въезде в село Осыково остовы военных вездеходов и два десятка разбросанных вдоль дороги солдатских касок. Они закопчены, словно чугунки у неряшливой хозяйки, а в рваных дырах бездомным щенком скулит ветер-позёмка.
На правой обочине первые захоронения. Если, конечно, таковыми можно считать наспех засыпанные окопы и связанные полиэтиленовыми лоскутами кресты из неошкуренных жердочек.
И без того сопровождавший нас всю дорогу смрад усиливается дыханием тлена. А еще он имеет звуковое сопровождение. Это суетятся слетевшиеся на пир кладбищенские мухи.
Еще одна могила у крайнего дома. Крест из точно таких жердочек, на холмике совершенно новая каска. Она выглядит неправдоподобно зеленой на фоне растоптанных танковыми гусеницами стеблей чернобыльника. Оставила война свои следы и рядом с сараем-пристройкой, стены которого густо исклёваны пулями.
– Господи, – крестится хозяйка Нина Владецкая, – что здесь творилось! Так стреляли, что собака обезголосила, а у коровы молоко пропало. Я уж плакала, плакала… Тикали солдатики, кто в камыши побег, кто прямиком через кукурузу… Часть побитых увезли, часть прикопали на месте. Вон в той могилке сразу пятеро, а сколько за греблей полегло…
Глаза у Нины Александровны настолько голубые, что обозначившиеся слезы показались каплями растаявшей бирюзы.
– За какие грехи друг друга поубивали? И те, и другие мне вроде сыночков были. Так за что их, скажите, пожалуйста? – спрашивала невесть у кого, возможно, у самого неба, хозяйка, и горе бирюзового цвета плескалось в её глазах.
Разбитая техника чередуется с сугубо мирными сценками. За сельской околицей – поваленный снарядом тополь, на нем в позе наездницы дама почтенных лет, рядом – двуручная пила и топор. Назвалась Полиной Андреевной.
– Если всего бояться, – говорит женщина, – значит, надо безвылазно сидеть в подвале. А поросятам еду варить, а собачку с кошками кто накормит? Нет, помогать мне не надо… Сейчас муж вернется, он первую партию дровишек домой повез, продолжим заготавливать топливо в зиму. Спасибо военным, тополя снарядами посбивали, осталось только раскряжевать.
На протарахтевший асфальтом танк Полина Андреевна даже не взглянула. Будто это не боевая машина, а возвращающийся с поля трактор. Правда, автобус с торчащими из окон автоматными стволами все-таки удостоился внимания:
– Одним днем люди живут. Скоро дожди пойдут, холода ударят, а они с выбитыми стеклами ездят. Наверное, стрелять мешают. А сколько можно стрелять? Вон, чуть поодаль два «Града» догорают.
Заготовительница древесины малость ошиблась. Поодаль действительно чадили две установки залпового огня. Но потяжелее «Градов». Мы с Вольдемаром на левом фланге хилого войска не стоим, однако выпавшую из обоймы «сигару» едва сдвинули с места.
А говорят, скоро появится еще более жуткий зверь по кличке «Торнадо-С». Кидается реактивными снарядами трехсотого калибра на двести с лишним километров и одним залпом способен вспахать четыре гектара поля брани.
Впрочем, «Грады» тоже меньше всего напоминают детские игрушки. Вот уже который месяц кряду засевают осколками хлебные нивы, обочины дорог второстепенного назначения, городские газоны и погосты.