Юрий Громов – Я-Кречет (страница 4)
– Грустная песня. Абыз ака, как вы хорошо поёте, – говорит он, слегка наклонив голову.
– О, сынок, это старая песня, – отвечает отец Айши, глаза слегка блестят. – Мне её ещё дед пел, он у нас был знатный акын, по-русски – сказитель. У нас в роду все поют: и наш сын Асмет хорошо пел, и Айша тоже хорошо поёт и на домбре играет. Спой нам, доченька, и нам с мамой будет хорошо на душе.
Айша берёт домбру, пальцы легко скользят по струнам, и поёт весёлую казахскую песню. Звуки разносятся по комнате, наполняя её радостью и лёгкостью.
– А что, дети мои, долго вам ещё учиться летать? – спрашивает отец, усаживаясь на край ковра. – Дело-то нелёгкое. Я вот на машиниста три года учился и два года помощником проработал, пока мне паровоз доверили. А?
– Да, наверное, ещё с полгода будем здесь, – говорит Рогожин, сжимая кулаки в карманах, мысленно чувствуя жар двигателя под ладонями. – Пока свои часы не налетаем, а потом – на фронт! За всех фашистам отомстим: и за вашего сына Асмета, и за всех, кто погиб на войне. Можете в нас не сомневаться!
– Да, Абыз ака, за всех отомстим! – поддерживает его Петриченко, глаза блестят решимостью. – Вы не против, если мы с Айшей вместе сходим в кино? Там сегодня новый фильм показывают – «Свинарка и пастух», комедия.
– Мы с мамой не против, – отвечает отец Айши, улыбаясь. – Сами молодыми были, только не было у нас тогда никаких фильмов. А была степь да табуны байских лошадей. Это уже я после революции в Чимкент приехал учиться. Ни писать, ни читать не умел. А теперь вот паровозом управляю. Видел бы меня мой отец, кем его сын стал… Советская власть мне всё это дала.
– Да, мы знаем, – тихо отвечает Рогожин, вдыхая аромат свежей лепёшки, чувствуя тепло домашнего очага и спокойствие.
Несколько месяцев спустя курсанты лётной школы на аэродроме отрабатывают элементы высшего пилотажа на «ЛАГГ-3». Солнце уже высоко, отражаясь на поверхностях самолётов, подчёркивая каждую линию и крыло. Лучше всех это получается у Рогожина. Инструктор, как всегда, ставит его в пример и отчитывает отстающих, голос его летает над полем, как дирижёр оркестра.
– Ну сколько вам можно повторять, товарищи курсанты! – звучит над полем его голос, отдаваясь эхом по всему аэродрому. – От того, как вы освоите элементы высшего пилотажа, будет зависеть в бою ваша жизнь и жизнь ваших ведущих или ведомых. У немцев сегодня в три-четыре раза больше налёт лётных часов, поэтому мы не имеем права плохо выполнять пилотаж! Что вы потом будете делать, когда на вашу пару навалятся две-три пары «Мессеров»? Чему учил своих солдат Суворов? Тяжело в учении – легко в бою! Вот смотрите: курсант Рогожин, прямо скажем, лихо выполняет все элементы высшего пилотажа. За него я спокоен – он в бою точно не подведёт и товарища своего не подведёт. Или, может, курсант Петриченко, или Гуров, или Петросян – они что, с другого теста сделаны? В общем, в полёте – стараться и ещё раз стараться! И тогда всё у вас получится! Разойдись!
У кромки лётного поля курсанты, кто сидя, кто лёжа, курят и обсуждают слова комэска, ветер колышет волосы, пыль оседает на гимнастёрках.
– Ну скажи, Рогожа, – обращается к нему первый курсант, – мы же стараемся. Ну не все же на ходу умеют так всё схватывать, как ты.
– Конечно, стараетесь, – отвечает Рогожин, слегка улыбается, глаза блестят азартом и уверенностью, – но мало. Шаляй-валяй точно до добра не доведёт. Я прежде чем сесть в самолёт, на вот этом самолётике всю фигуру отрабатываю.
Он достаёт из кармана деревянную фигурку «ЛАГГ-3» и показывает на ней «мёртвую петлю», вираж, горку, бочку, пикирование, пальцы бегло повторяют движения, словно повторяя полёт на земле.
– Ну не трудно же на земле руку немного набить перед полётом. Поэтому, когда я в небе, мне всё это проще сделать. Правда же? Если кому нужны мои самолётики для тренировок – я вам вырежу. Согласны?
– А что, Рогожа дело говорит, – откликаются несколько курсантов. – А самолётики мы и сами вырезать можем. Чай, не безрукие тут собрались.
Несколько месяцев спустя на плацу лётной школы начальник школы поздравляет курсантов с окончанием обучения и присвоением званий сержантов. Голос его звучит торжественно, усиливая атмосферу праздника и достигнутого успеха.
– Товарищи курсанты! – торжественно звучит его голос. – Сегодня я зачитываю приказ об окончании обучения курсантов-военлётов и о присвоении вам званий сержантов. Поздравляю вас, товарищи сержанты! Мы долго вместе шли к этому знаменательному для нас всех дню. Теперь вы вливаетесь в славную семью советских лётчиков. Сегодня идёт жестокая война с немецкими оккупантами. Наши солдаты героически бьются с фашистами на фронтах от Чёрного моря до Северного Ледовитого океана. И везде наши лётчики не дают врагу безнаказанно летать в нашем небе. Теперь и вам предстоит доказать, что советским пилотам по плечу любые задачи, которые поставят перед вами командиры. Ещё раз поздравляю вас, товарищи сержанты. Враг будет разбит, победа будет за нами!
Днём в штабе военно-авиационной школы сержанты в новой форме получают назначения для дальнейшего прохождения службы. Начальник штаба подписывает и выдаёт предписания, бумага слегка шуршит в руках, сердца курсантов учащённо бьются.
– Сержант Петриченко!
– Я, товарищ майор!
– Поедешь на Воронежский фронт, сто тридцать девятый истребительный авиационный полк. Поздравляю!
Петриченко получает предписание, в руках оно холодное, но чувство ответственности горячее. Начальник штаба жмёт ему руку.
– Сержант Гуров!
– Я, товарищ майор!
– Западный фронт, сто двадцать восьмой ИАП. Поздравляю!
– Сержант Петросян!
– Я, товарищ майор!
– Брянский фронт, сто семнадцатый ИАП. Поздравляю!
– Сержант Рогожин!
– Я, товарищ майор!
– Так, сержант Рогожин, а тебе – зайти к начальнику авиашколы.
– А назначение, товарищ майор?
– Там скажут, ясно?
– Ясно, товарищ майор!
Рогожин входит в кабинет начальника лётной школы, лёгкий запах бумаги и масла наполняет воздух.
– Товарищ полковник! Сержант Рогожин по вашему приказанию прибыл!
– Вольно, сержант. Садись. Ты по поводу назначения?
– Так точно, товарищ полковник!
– Знаешь, Рогожин, мы тут посоветовались с командирами эскадрилий и приняли такое решение: ты остаёшься у нас в лётной школе на должности инструктора.
– Почему я, товарищ полковник? – резко спрашивает Рогожин, глаза сужены, сердцебиение слегка учащается. – Что, кроме меня, тут некого оставить?
– Я вот тоже хочу на фронт, три рапорта написал, и что? В штабе ВВС говорят, ты здесь нужнее. Это армия, сержант, тут надо выполнять приказ. А иначе это не армия будет. Понятно, сержант Рогожин?
– Товарищ полковник, – ответил Рогожин, – у нас тут много ребят толковых, хотя бы из нашей эскадрильи. Они тоже хорошо летают.
– Вопрос решён, сержант. Значит, ты здесь нужнее. А к твоей просьбе мы ещё вернёмся, обещаю. Свободен!
Несколько дней спустя на вокзале Алма-Аты Рогожин провожает своих друзей на фронт. Ветер сыплет пыль по платформе, солнце отблесками играет на медных железных перилах. Рядом с ними стоит Айша, подруга Петриченко, сжимая в руках маленькую сумочку.
– Ну вот так, ребята, – говорит Рогожин, чуть нахмурившись, – вы уезжаете на фронт, а я тут… Как-то неправильно получилось. Я думал, что чем лучше буду летать, тем быстрее окажусь на фронте.
Друзья смеются, нервно и с улыбкой, пытаясь скрыть дрожь волнения.
– Вот так-то, Рогожа, инициатива наказуема! – говорит Петриченко. – Ну ты не расстраивайся, тебя же начальник школы обещал отпустить на фронт, как подготовишь себе смену, так?
– Обещал. – Рогожин вздыхает, плечи опускаются. – Только обещанного сколько у нас ждут?
– Так три года вроде. – Гуров улыбается, щурясь на солнце.
– Вот и я о том же. – Рогожин качает головой. – Так и просижу всю войну в инструкторах.
– Вай, Рогожа, – говорит Петросян, хлопнув его по плечу, – на нас ещё войны хватит, как говорит мой дядя Ашот. А дядя Ашот всегда умные мысли говорит.
– Может и так, – отвечает Рогожин, сжав кулаки, чтобы не выдать волнения, – но что мне с этого легче, что ли…
– Дан приказ ему на Запад, ей в другую сторону, – напевает Петриченко, и ребята дружно подхватывают:
– Уходили комсомольцы на Великую войну!
Петриченко прощается с Айшей. Она прижимается к нему, глаза блестят от слёз.
– Артём, ты мне писать с фронта будешь? Часто? Да?
– Конечно, Айша. Буду, как обстановка там сложится, но раз в неделю точно, а может, и чаще. Хорошо, Айша?
– Лучше чаще пиши… – тихо говорит она.
– Ну слёзы-то, Айша, ни к чему. Ты же комсомолка.
– Это я от волнения, Артём. И пока ты не вернёшься, больше плакать не буду.
– Ну вот это другое дело!
Они крепко целуются, обнимаются, прощание тянется несколько долгих секунд. Раздаётся команда:
– По вагонам!
Друзья прощаются, поезд начинает медленно двигаться. Рогожин стоит на платформе, наблюдая, как друзья исчезают за окном вагона, и лёгкая дрожь пробегает по телу – смешение гордости и тревоги.