Снежок заваливал,
Студил простреленный висок.
Из ляжки ножиком
На варево
Был кем-то выхвачен кусок —
Все, что война из этой туши,
Убийством сытая,
Взяла…
В шинели кутаясь от стужи,
Мы мимо шли.
Метель мела.
1945
Рикша
Трубил, трубил, трубил рожок,
Двоились уличные дали,
Дымясь, асфальт подошвы жег,
Мелькали стертые сандальи,
Холодным потом рикша мок,
И целый день – в тоске ли, в злобе ль
Бежал… И убежать не мог
Из полированных оглобель.
Мукден, 1946
«…»
Разве я тебя любил сначала?
Разве я с тобою был знаком?
Мы толклись, как лодки у причала,
Схваченные вдруг одним замком.
Что желать им? Что им вспомнить за день?
Кроме жалоб в скрепках и болтах,
Кроме небольших толчков и ссадин,
Кроме шрамов мелких на бортах?
Их союз бесплоден был и скучен,
Были дни и ночи не милы:
Только нудный-нудный скрип уключин,
Только привкус моря и смолы.
1953
Поэт
В. А. Луговскому
В первоначальной редакции стихи эти не имели посвящения, хотя, когда писались, имелся в виду, конечно же, Луговской. Портрет старого поэта списан с него, но, пожалуй, не только с него. Мне казалось, что тут есть некое обобщение.
Не зная, что Владимир Александрович ведал стихами в «Октябре» – известном толстом журнале, – я оставил в редакции это и ещё два стихотворения и уехал в Туркмению. Там я узнал о смерти Луговского в Крыму.
По возвращении из Ашхабада я зашел в редакцию «Октября». Мне сказали:
– Ваши стихи были последними, которые он посмотрел перед отъездом в Крым. Два их них он одобрил. А вот об этом, о «Старом поэте», ничего не сказал…
Иль одиноко
Стало вдруг поэту,
Иль старость одолела,
Как беда?
Он по перрону,
Как по кабинету,
Шагает не спеша
Туда-сюда…
Он никого не ждет.
И тем не менее
Пришел сюда,
Не зная почему.
Как будто этим скорым
Из Туркмении
Могла вернуться
Молодость к нему.
То красный и зеленый,
То лиловый —
Мелькают светофоры вдалеке.
А он все ходит, все глядит,
Суровый,
Тяжеловатый
И косматобровый, 
