Юрий Гельман – Перекресток Теней (СИ) (страница 66)
— Выходит, я убила собственного отца?! — воскликнула Эстель, вскакивая с табурета.
Северин де Брие поднялся, выставил руки и не дал девушке убежать.
— Господь простит тебя, девочка, — тихо сказал он, прижимая голову Эстель к своей груди.
— Как мне жить с этим дальше? В моей душе померк свет и наступил мрак…
Северин отстранил девушку от себя и тихо сказал, глядя ей в глаза:
— Жизнь, моя девочка, — это бесконечный поединок света и тени, и никому не дано знать, где кончается свет и начинается тень, и никому не дано знать, что есть одно, а что — другое…
2
Утро без настроения — это даже не катастрофа. Это особое состояние души, когда любой шорох может стать раздражителем, — не то что случайный телефонный звонок или голос на лестничной площадке.
Инна проснулась, когда еще было темно. Она лежала на спине, а перед глазами видела не привычный сумрачный потолок в сеточке тюля, а огненно-кровавые языки пламени, жадно тянувшиеся к ней. И в этих отблесках неизвестного огня мелькали чьи-то скрюченные фигуры и бесконечные лица — незнакомые и какие-то жалкие. Казалось, каждое нуждалось в сочувствии… И звуки — какофония звуков сопровождала этот хоровод. Что-то визжало, что-то скрежетало, ныло, рыдало, канючило и хохотало вокруг.
Дрожащей рукой она потянулась к ночнику и успокоилась только тогда, когда конус желтого света выпал из-под колпака торшера. Кошмар исчез — улетучился в одно мгновение.
"Господи, что это было?!" — подумала она и вдруг с поразительной ясностью вспомнила свой последний сон. Лужайка перед парижским особняком, тугие плечи натянутого лука, кровь на груди умирающего Венсана де Брие и его грустные помутневшие глаза.
Инна вскочила, заметалась по комнате, потом тихо, обессилено села на кровать. Она совершенно не знала, что теперь делать…
Механически, как на автопилоте, умылась, привела себя в порядок, убрала постель. Завтракать не хотелось — заставила себя проглотить бутерброд с сыром и чай. Включила компьютер. Надежда на утреннее сообщение теплилась в ней. Но почтовый ящик был пуст.
"Ничего, еще целый день впереди, — подумала она, успокаивая себя. — У него ведь тоже заботы по утрам: завтрак там, уборка, рынок…" Придумала сюжет для Андрея, чтобы оправдать молчание.
Потом снова открыла почту и решительно написала: "Доброе утро, Андрюша! Я сделала всё, как мы договаривались. Сначала я думала, что умру от страха! Но ты не представляешь, как мне на самом деле было легко! Просто я знала — ради чего всё это делаю… Напиши мне…"
Письмо успешно отправилось — исчезло в пространстве, упало в бесконечность. Но не пропало бесследно: по каким-то замысловатым траекториям оно должно было непременно долететь к тому, кому было адресовано, и обозначиться в его почте в разделе "Входящие".
Она стала ждать. Нет ничего хуже в жизни, чем ждать. Тысячи, миллионы возражений против этой истины можно выслушать и принять от разных людей, тысячи и миллионы примеров иных испытаний. Но любой из этих людей, когда бы сам столкнулся с ожиданием, непременно бы сказал: да, именно это самое мучительное, что только может быть в жизни.
И пришел вечер — и ушел вечер. И наступила новая ночь — и прошла ночь. И только на следующее утро женщина поняла, что тает, что уменьшается в размерах, что ожидание — съедает ее, истончает, превращает в тень…
Она встряхнулась, умылась ледяной водой. Она знала, что таким способом можно быстро вернуть кровь к голове, можно отыскать равновесие.
"Так, сосредоточилась — и вспомнила: куда ты положила визитку? — говорила она себе, шаря по полочкам и ящичкам своего секретера. — Не могла же ты ее выбросить, нет такой привычки — сразу избавляться от хлама. Должно отлежаться, и только время покажет, что нужно выбросить, а что сохранить. Так, вот она!"
— Здравствуйте. Мне бы с телемастером поговорить…
— Извините, это невозможно, — ответил девичий голос, в котором звучал не вежливый отказ, а тревога и беспокойство.
И эти ноты в одно мгновение вошли в унисон с нотами собственной души.
— Почему? Что-то случилось?!
В трубке всхлипнуло, потом тот же девичий голос сказал:
— А почему вы решили, что что-то случилось?
"Да, тут я оплошала!" — подумала Инна.
— Мне показалось, что вы чем-то расстроены… — сказала она.
— А мне показался знакомым ваш голос, — сказала девушка.
— Правда? Но я звоню по этому телефону только второй раз в жизни, и в первый раз говорила с телемастером, а не с вами…
— Инна Васильевна, это вы?
— Господи! Кто это?
— Это Катя Коробейникова, мне папа всё рассказал про вас…
— Катенька, солнышко! Я не могу поверить! Андрей Глыбов — твой папа?
— Да, только это его литературный псевдоним.
— И он… рассказал тебе… про нас?..
— Да, Инна Васильевна. И я читала всю вашу переписку…
— Девочка моя, прости меня!
— За что?
— За то, что я вторглась в вашу жизнь…
— Нет, что вы! Напротив, это я должна благодарить вас.
— За что?
— За то, что вы вернули папу к жизни, к творчеству. И еще… Знаете, что он сказал мне в пятницу вечером? Он сказал, что с вашей помощью понял, как нужно любить близких людей…
— Я тронута, я сражена…
— А я сражена вашими письмами и стихами…
— Катенька, девочка! Об этом после поговорим… Что же с папой?
— Он в больнице, у него прединфарктное состояние.
— Господи! Когда это случилось?
— Вчера утром, когда проснулись, папа стал жаловаться на сердце, и мы вызвали "скорую". Мамы сейчас нет, она приедет только завтра. Но в больнице маму знают, там дежурят хорошие врачи… Она им звонила…
— Он в сознании?
— Да, к нему даже можно пройти. Папа в отдельном боксе.
— Катенька, я хочу его видеть.
— Я как раз сейчас собираюсь, пакет складываю. Если не возражаете, мы могли бы встретиться возле входа.
— Это в Областной кардиологии?
— Да.
— Я уже бегу!
***
— Папа, ты не спишь? А я не одна…
Андрей медленно повернул голову.
— Инна!
Их глаза встретились, и в прохладном боксе в то же мгновение стало теплее.
— Андрюшенька! — вырвалось у нее — непозволительно ласковое в присутствии дочери…
— Я подожду в коридоре, — сказала девочка и вышла.
— Господи, Андрюша! Какая у тебя замечательная дочь! Какая деликатная…
— Да, это так. Ты уже всё знаешь?