Юрий Гельман – Перекресток Теней (СИ) (страница 33)

И в ту же минуту Венсан де Брие поднялся и решительно направился к вошедшим. Резко стащив капюшон с головы одного из них, рыцарь заставил его обернуться.

— Мессир! Вы здесь! — воскликнул тот.

Это был Тибо.

2

Конец января выдался на редкость холодным. Солнце пряталось в пелене седых облаков, даже не пытаясь подсмотреть за буйством зимы. Снега в городе давно не было, асфальт звенел и будто ёжился от непривычных минус десять. И всё время дул ветер — несильный, но удивительно настойчивый. Обнаженные тополя, выстроившись вдоль улиц, невесело уклонялись от его редких порывов, размахивали голыми ветками, наполняя ледяной воздух звуками, похожими на стук кастаньет. Но прохожих было мало — холод загонял людей в транспорт, в магазины, в дома, и слушать непривычную деревянную музыку было некому. Впрочем, оставались еще фонарные столбы, понуро склонявшие длинные тонкие шеи над дорогой. По вечерам их головы оживали и нервно вспыхивали, отбрасывая на тротуары болезненный свет, а утром, как только холодные губы рассвета касались их затылков, фонари гасли и переставали жить.

Утром першило горло — сразу с двух сторон, будто накануне Инна хватанула чашку холодного молока. Но такой привычки не было, однажды в детстве случилось — на всю жизнь запомнила. Оставалось грешить на то, что просто продуло в трамвае или кто-то кашлянул в ее сторону. Всегда ведь находится один, который чихает или кашляет… В любом случае, причину было искать нелепо, только время тратить вместо того, чтобы немедленно устранять следствие. А как, если с каждой минутой становилось все хуже?

Давно она не болела, даже как-то подзабылось, как это — болеть. Хорошо еще, что был выходной, плохо — что не вызвать врача на дом.

Столбик термометра переполз через отметку "тридцать семь", сделал еще три шажочка и нехотя остановился. "Самое то! — подумала Инна. — Температура для ломоты костей, для тяжести в голове, заложенности носа и текучести глаз. Уж лучше бы тридцать восемь и пять".

Она знала себя: небольшие температуры валили с ног, разбивали организм, распинали его, накрепко приколачивали к постели. Так и случилось. Сначала было горло, потом включилась голова, потом эстафету подхватили руки и ноги, не осталась в стороне спина. Моментами казалось, что болят даже волосы.

Инна лежала под своим любимым верблюжьим одеялом и медленно соображала: что теперь делать? Потом заставила себя встать, сделала чай с малиной, хотя хорошо знала, что он сейчас ни к чему, потом поставила себе на ступни горчичники и натянула поверх них толстые шерстяные носки. Есть не хотелось, было тяжело телу и нудно душе.

Выпростав руку из-под одеяла, Инна нашарила на пуфике пульт от телевизора, попыталась что-то посмотреть, но быстро устала от мелькания кадров. "Спать! — прозвучал в голове приказ. — Теперь только сон может вытеснить из меня этот вирус".

И она уснула — не смотря на то, что было утро, что легла она накануне не поздно и, в общем-то, выспалась. Но сон все-таки пришел, обнял ее, согрел своими мохнатыми лапами, бережно окутал тишиной и плавно погрузил в состояние покоя.

"Вчера я болела. Впрочем, больна и сегодня — температуры уже нет, но тяжесть в теле осталась — очагами, отголосками. Я очень плохо переношу простуды. Помню, как в детстве меня растирали барсучьим жиром, уксусом, водкой — было дело. Это потом, повзрослев, я стала понимать, как тяжело родителям, когда болеют их дети. Со своей стороны понимать — с дочерней. Своих-то у меня нет…

Я проспала несколько часов кряду, причем, это было днем, при солнечном свете, чего со мной практически не бывает никогда. За редким исключением. И знаешь, мне ничего не снилось в этот раз — либо меня пожалели, либо мне снится только тогда, когда мы с тобой спим вместе… Нет, одновременно — я это имела в виду… покраснела, наверное…

А, вот, кажется, догадалась, где могла подцепить простуду. Помнишь пещеру в Ренн-ле-Шато? Там было душно и сыро, и все время откуда-то тянуло затхлым сквозняком. Или мне показалось? Или я вообще схожу с ума, если предполагаю, что простудилась от собственного Сна?

Сейчас уже вечер. Я устала. Ничего не делала — и устала, как будто провела шесть или семь уроков. Снова пойду спать и не знаю, встретимся ли мы с тобой опять. А завтра в школу по-настоящему, надеюсь к утру быть, как огурчик. Впрочем, если не отпустит полностью, позвоню директрисе и попрошусь в отгул. В конце концов, имею я на это право по законодательству или нет?"

***

"Удивительное дело, Андрей! Сегодня ночью мне приснился совершенно другой сон! Даже странно как-то… непривычно уже… Будто я гуляла в каком-то большом нездешнем парке. Не знаю, в каком городе и в какой стране. Там было такое место, аллея… я стояла в тени тополей, а впереди было открытое пространство, залитое солнцем, в нём парИли последние пушинки наперегонки с мотыльками, а я стояла, словно отстранившись от этого мира, было тихо, трава в тени была яростно зелёной, освещённая дорога впереди поворачивала в сторону, терялась из виду, и только по маленькой просеке можно было угадать её направление… И еще там был старинный дом, особняк такой, как в пьесах Островского или Чехова. Он выглядывал из-за деревьев, перед ним была лужайка — такая изумрудная, что аж дух захватывало от этой красоты. И я представила, что там гуляют барышни с зонтиками от солнца и в платьях с кринолинами, а возле них бегают счастливые дети, слышен их звонкий, беззаботный смех. И я поймала себя на мысли, что, пожалуй, я готова полюбить лето. А ведь мне всегда нравилась осень, дожди, мокрые тротуары, гулять по ним, не важно в какую сторону. Потом я полюбила март, с его слякотью на дорогах, синевой по утрам, с начинающими таять сугробами, когда в каждом — волшебные чертоги, а когда заглянешь, наклонившись, все прячутся, только край чьей-то шляпы, или обронённый носовой платочек — прозрачным кружевом… А теперь было лето… яркое, звонкое, такое, знаешь — из детства… И мне там было хорошо! Тепло и уютно. Может быть, именно поэтому я проснулась совершенно здоровой!

Но скучаю по тебе, Солнце моё, Лето моё. Как мне быть с этим?.."

***

"Господи, Андрей! Почему ты мне не рассказываешь о наших планах? Нет, я совсем сошла с ума, запуталась… Откуда ты можешь знать… это ведь сеньор Венсан де Брие знает о планах — о его планах, а ты — так же, как и я, только исполнитель, марионетка… И мы оба — слепые котята, разве не так? Приехали в этот городок, я впервые в своей жизни увидела Атлантику. Неужели она такая на самом деле? Нужно будет посмотреть в Интернете…

…Как интересно было в Ла-Рошели! Что за удивительное место! Я помнила какую-то полуразрушенную постройку по старому фильму о мушкетерах, а когда зашла на сайт, была убита информацией о том, что в фильме снимали Хотинскую крепость в Черновицкой области Украины. Обманули, а мы не заметили… Откуда нам было знать, какая Ла-Рошель на самом деле? Эти две старинные башни у входа в порт, Шенн и Сен-Николя — я узнала из Википедии — оказывается, были посторены гораздо позже того времени, когда мы с тобой, вернее, Эстель и де Брие — были там… Им, этим башням, сейчас по семь веков, а мы были еще раньше!

Маленький, невзрачный поселок с фантастическим видом на океан! Эти парусники со скрипящими деревянными корпусами, эти колоритные матросы пиратского вида, как у Стивенсона в "Острове сокровищ", этот неповторимый соленый бриз, а еще запах дегтя и специй… А Эмильен-левша… какой персонаж!

Поначалу мне было страшно — да, честно. В той старой харчевне, где мы сидели вечером, не было ни одной женщины кроме меня. Ну, там посуду мыла одна и всё время пялилась на де Брие — но она не в счет. Знаешь, Андрей, когда женщина остаётся наедине с толпой мужчин, пусть даже спокойных, занятых своими делами, — ей все равно становится не по себе. А-ну как кому-нибудь в голову придет шальная мысль… И женщина всегда боится подобных ситуаций — это природа. Знаешь, даже в присутствии де Брие не было полной уверенности… Только когда появились Тибо и Луи. И ты снова не успел мне рассказать… прости, вы не успели, сеньор… Зачем мы туда приехали, о чем вы говорили со стариком — для меня осталось загадкой. Может быть, вскоре представится случай… я ведь давно доказала, что готова служить верой и правдой, мне можно доверять…

Ну, довольно об этом… Знаешь, Андрей, мне в последние дни кажется, что ты… как бы это сказать… отстраняешься от меня, что ли. Нет, я всё понимаю… без комментариев. Просто я оказалась как-то не готова… Вот, вбила себе в голову мысли о взаимности… а теперь страдаю еще и от этого…

Просто у меня нет ничего кроме твоих стихов и нашего Сна. В остальном я — одинокий человек… Ты, конечно, можешь сказать, что Сон и стихи — это уже немало. Да, согласна, я даже готова признать это и ни на что больше не претендовать… впрочем, я и раньше-то не слишком претендовала… возомнила себе…

А одиночество — это такая штука… как сон разума рождает чудовищ, так — одиночество рождает мысли… Вот будто иду… будто жизни принадлежу, а она — мне. Вижу вокруг себя что-то, воспринимаю видеоряд: какая-то скамейка, груда чернозёма почему-то рядом нарыта (зачем о ней думать?), какая-то дощечка отдельно валяется, травинки дрожащие, еще живые — в изморози, в снежинках… иду… и сердце на три четверти — тоже в этой изморози. Да нет, не изморози уже, а — в корке льда… только левая верхняя четверть — как те травинки, жива ещё, бьётся из последних сил, горячая, истекает кровью (или любовью?)… а вокруг… вокруг меня, в радиусе до полуметра — застывший непроницаемый воздух… как в цилиндре я, в колбе… вот едет машина — без звука, вот собака лает — не слышно, только догадываюсь, вот разговаривают женщины, хлопают двери магазина, наверное, шумит рынок — ни звука, ничего, всё застыло… тишина кругом — одиночество…