Юрий Гаврюченков – Сокровище ассасинов (страница 41)

— Ну и фигня в башку лезет! — пробормотал я и обратил помыслы к делам насущным.

Проблем было много. Самой серьёзной был Орден Алькантара. Испанцы больше мне не товарищи, это ясно. Неужели прав был Слава, утверждая, что рыцари приедут снимать сливки? Так оно и вышло, между прочим. Эррара подождал, пока мы захватим фургон, дал время найти золото и передраться, а потом явился на готовое. Увидев двоих встречающих, комтур всё правильно понял и приказал открыть огонь.

Я не злился на коварного рыцаря. Понимал, что так и должен вести дела цивилизованный человек на земле варваров, нанимая для грязной работы дешёвую силу из числа местных дикарей, а, когда дело будет сделано, уголовников следует уничтожить, дабы они не компрометировали Орден. Да и золото в орденской казне лишним не будет.

Параноидальные рассуждения Марии Анатольевны о жестоких и прагматичных тайных обществах оказались удивительно верными.

Кстати, поскольку я уже при деньгах, не мешало бы помочь несчастной вдове. Я чувствовал себя в долгу перед супругой Петровича.

Хотя, стоп! Деньги пока не получены. Золото ещё надо превратить в свободно обращаемые средства. С этим вполне могла помочь Мария Анатольевна (наверняка у спутницы старого копателя имелись обширные связи в барыжной среде), но реализовать самые подходящие предметы — блюдо и чарку — я собирался у Бориса Михайловича Маркова в салоне «Галлус».

Вспомнив о господине Маркове, я посмотрел на часы. Почти семь… Ранее одиннадцати беспокоить директора магазина вряд ли стоило. Оставшееся до визита время можно было посвятить здоровому сну, но спать не хотелось, и я решил поваляться в ванне. Следовало отмыться от вони, усталости и… скверны. Произошедшее вчера наложило на меня отпечаток, я ощущал свершённое злодейство как прилипшую к коже грязь. Странно, раньше такого чувства не возникало.

Испоганенную одежду я сложил в пакет. От мерзости греха тряпки не отстирать, проще было выкинуть и забыть. О тряпках. С грехами было сложнее.

На голом теле остались лишь перстень и браслет. Древние вещицы придали руке вид царской длани. Не хватало только…

Кинжал!

Обругав себя последними словами, я метнулся в прихожую и выудил из куртки кинжал. Выхватил из ножен, осмотрел. Хвала Всевышнему, клинок не успел тронуться ржавчиной. Я вымыл оружие в горячей воде и насухо вытер чистым полотенцем. Так-то лучше. Клинок даже стал светлее. Отмылся? Или… Я усмехнулся. Побывал в бою и напился крови?

Я ненадолго задержался возле вешалки, любуясь драгоценной джамбией Хасана ас-Сабаха. Кинжал сидел в руке как влитой, я с трудом втискивал пальцы между массивной гардой и громадным навершием. Несмотря на то, что рукоять сделали явно под узкую кисть, держать её было удобно как прямым, так и обратным хватом. Девятьсот лет назад древний мастер сработал на славу, вложив в изделие пресловутую магию кузнеца. Впрочем, неудивительно — ковал для святого! Я повертел джамбию, меняя хват, клинком к себе, клинком от себя. Всякий раз массивная рукоять крепко ложилась в ладонь, делая кинжал естественным продолжением конечности. И так же естественно было двигать им снизу-вверх, вспарывая загнутым внутрь лезвием противника от паха до грудины, или рассекать ему горло нижней, выгнутой наружу стороной клинка. Рука двигалась сама, словно я годами учился резать живых людей. Кинжал подсказывал траекторию удара. Это было оружие тесной схватки. Умное, свирепое и беспощадное.

Кинжал действительно был воплощением террористической доктрины исмаилитов — клинка как оружия политической борьбы. Джамбия Старца Горы была кинжалом кинжалов фидаинов, подобно тому, как небесный Коран является книгой всех существующих на земле Коранов.

Я вернул оружие на место, наполнил ванну и погрузился в горячую воду. Влажные рубины на браслете блестели подобно каплям свежей крови. Её немало пролилось из-за этих реликвий, наделяющих владельца могуществом и властью. Я вспомнил, как Афанасьев хвастался, что может определить подлинность антика по исходящим от него вибрациям. Петрович мог. Через его руки прошла тонна этого добра. У заслуженных предметов есть история, своя судьба, они пожили яркой жизнью в симбиозе с прежними владельцами. Личные вещи Хасана ас-Сабаха обладали богатыми воспоминаниями.

Они отыскали своего истинного владельца.

Только сейчас мне представилась возможность изучить перстень шейха аль-джабаль. Я покрутил кольцо, но с пальца снимать не стал. Перстень смотрелся на своём месте. Он был как загадочная игрушка, притягательная и заманчивая. Мокрое золото ярко блестело, а плоский отполированный изумруд казался окном в неповторимый прекрасный и пленительный мир — то ли далёкого детства, то ли чего-то более раннего… гораздо более древнего.

— Я никогда не расстанусь с тобой, — сказал я этому миру, и он отозвался, ласковой и бодрящей волной затопив плечи, руки и голову. Я словно глядел откуда-то сверху, из-под потолка, мгновенно увеличившись в размерах, как раздувается воздушный шар, накачиваемый из мощного баллона. На мгновение мне показалось, что я действительно вырос, такое появилось ощущение превосходства над окружающим миром! Превосходство это заключалось в неуловимом преимуществе перед всеми остальными людьми, в познании чего-то ранее неведомого. Мне помогал могущественный союзник, который делал мой ум острее и прозорливее. Это было чудесно, и я осознал, что могу наслаждаться игрой с людьми.

Я удовлетворённо рассмеялся, добавил горячей воды и погрузился в блаженную дрёму. Я уже начал видеть сны, при этом краем бодрствующего сознания понимал, что сплю. Мне привиделось, будто я разговариваю с Лёшей Есиковым. Подлый стукач подстригся под рокабилли — у него начинали отрастать бакенбарды и был зачёсан куцый напомаженный кок.

— Знаешь, в чём польза падения Сатаны? — горячо доказывал я.

— В сладости искушений, которыми он нас испытывает?

— Нет. В огне! Когда создал Господь Адама, то повелел Сатане поклониться человеку, но сказал Сатана: «Я лучше Адама, ибо Ты создал меня из огня, а его из глины.» Сатана исполнился гордыни и не поклонился Адаму. Ослушался Творца и впал в неверие. Замыслил бунт и был низвержен с Небес. С тех пор воспылал Сатана ненавистью к детям Адама. Но в борьбе с ним закаляется человек. Ибо раскаляется глина от огня и, одолев огонь, становится крепче камня.

— А если глина не одолевает огонь? Тогда она рассыпается в прах.

— Человек одолевает огонь, а не глина. Человек всегда одолевает Сатану!

Я проснулся, словно от толчка. На самом деле я проснулся от холода. Вода давно остыла. Мне ещё что-то снилось, но запомнил я только отрывок нашего с Есиковым спора.

Меня била дрожь. Я вылез из ванны и поспешил в кабинет, к часам. «Проспал! — испугался я. — Заснул и всё проспал!» Почему-то спросонок меня пугала мысль, что я не успею встретиться с Борисом Михайловичем в одиннадцать. Вытираясь на ходу полотенцем, я вбежал в комнату, споткнувшись о кулёк с золотом, и увидел на циферблате стрелки, задранные, как усы довольного пожарного.

— Десять-десять, — пробормотал я, от сердца отлегло.

Спешить, собственно говоря, было некуда. Одиннадцать часов — это начало рабочего дня директора антикварного магазина. Господина Маркова можно навестить и в двенадцать, и в час, ничего не изменится. Под влиянием здравого смысла опасюк унялся.

— В ад всегда успеем, — бодро рассудил я и отправился готовить завтрак.

К салону «Галлус» я подъехал в начале первого, не потрудившись известить Бориса Михайловича. По дороге я завернул в магазин и купил новую куртку из тонкой коричневой кожи. Являться к приличному человеку в «боевой» кожанке, покоцанной об асфальт и распоротой на плече бандитской пулей, я счёл делом недостойным истинного джентльмена. Хватит моей помятой и побитой в хлам машины. Наскоро обновив гардероб, ринулся в антикварную лавку. Удачно запарковался напротив крылечка и достал трубку.

— Борис Михайлович? Доброе утро, Илья Потехин вас беспокоит. Хочу кое-что показать.

— Когда вы будете?

— Да вот прямо сейчас и зайду.

С этими словами я выскочил из машины, вытянув газетный свёрток с блюдом, и холщовую сумку, в которой лежала чарка, два портсигара и охапка разномастных ложек с вилками. Сумку нацепил на плечо, свёрток сунул под мышку, захлопнул дверцу, вздохнул, оглядев убитую тачку, квакнул сигналкой и поскакал в салон.

— Добрый день! — высокая лощёная кобыла с приклеенной улыбкой преградила мне дорогу.

— Я к Борису Михайловичу…

— Вот сюда, пожалуйста, — зубы у кобылы были белые, пластмассовые. От шеи сладко пахло духами. Выше мой нос не доставал.

— Спасибо, — я сунулся в боковой закуток, прикрытый занавесью. За портьерой скрывался коридор и кабинеты администрации.

Кобыла ловко обогнала меня и постучала в директорскую дверь.

— Можно, Борис Михайлович? — протараторила она.

— Войдите!

На секунду я оказался затёртым между лоснящимся пузом Маркова (тоже немаленького дяди) и упругими буферами кобылы. От буферов пахло здоровым разогретым телом и доносило разнотравьем, шею надушила, должно быть. От директорской одежды исходил аромат благородной свежести, чуть с кислинкой.

— Спасибо, — тепло улыбнулся кобыле господин Марков, и дверь за нами закрылась. — Прошу вас, Илья.