Юрий Гаврюченков – Могильщики талантов (страница 26)
― Нуар хотя бы? ― спросил Григорий.
― Просто про братков, но со знанием дела. Он в журналистике дольше меня и по сей день вертится среди контингента, ― Астролягов не мог не приукрасить, когда дело касалось его автора.
Григорий мрачно хмыкнул.
― Бывших журналистов не существует, ― отрезал он. ― Если ступил на скользкую дорожку, покатишься по ней прямо в ад.
Астролягов кивнул и кликнул по письму с файлом «Русской мафии», нажал «Переслать» и отправил Игорю. Движимый праздным любопытством, неотъемлемым пороком одушевлённой материи, превращающим человека в журналиста, о котором напомнил Григорий, щёлкнул мышкой по опции «От кого». Оутлук выдал список входящих, рассортированных вместо даты по отправителям.
Вчерашнее письмо с этого адреса было не первым.
Ник Далёв всё лето переписывался с Плоткиным!
21. ПЕЩЕРА В GREENЛАНДИИ
Любопытство воскресило в нём журналиста, но Астролягов всерьёз опасался, не убьёт ли оно.
Ник Далёв жил в доме 4 на Воронцовском бульваре возле метро «Девяткино». Высотные комплексы на месте капустных полей были возведены по новейшим технологиям, то есть быстро, дёшево для застройщика и накладно для психики жильцов. Астролягов бывал в таких краях. Высотными массивами забили окраины, чтобы сделать там жизнь стремящихся к лучшему людей практически невыносимой. Дома по 22 этажа окружали микрорайон циклопическими стенами и были плотно заселены. Многолюдные улицы полнились молодыми парами с колясками, студентами, братухами-борцухами и гастарбайтерами со строек ― на районе кипела не пустившая корни жизнь. Ещё не было ни подростков, ни старушек у подъезда, ни алкашей во дворе. Район только народился и не успел произвести продукт.
Стоял погожий петербургский осенний день. Пронзительный ветер с полей гнал в лицо первый снег, но на футбольной площадке во дворе команда гостей с Кавказа гоняла мяч с командой гостей из Средней Азии. Слышались бодрые возгласы и команды, более уместные при штурме Минас-Тирита, но уже привычные в Ингерманландии.
«Поселить бы сюда Профессора, ― запахнув куртку и придерживая возле подбородка, Алексей торопливо прошёл мимо площадки, кидая взгляды на буйство темпераментов. ― Гондор пал. Что бы сейчас нам выдал Толкиен, пиши он для «Напалма» под руководством Димы? Не спасло бы университетское образование!»
Он представил немолодого заведующего кафедрой английской филологии и перевода СПбГУ, чей сын пал на Чеченской войне. И теперь профессор кропает фентэзи. Обитая среди тех, с кем сражался его сын. Для читателей, которые пишут о нём гадости в интернете. За малые роялти от издательства.
«Неудивительно, что русская фантастика такая, ― перепугался Астролягов. ― Да и вся отечественная литература. Своих Толкиенов у нас полно, но что они здесь напишут? Да то же, что и Роулинг, будь она разведёнка с прицепом, которая учит детей в Девяткино».
Что-то стукнуло в сердце. Это была пригревшаяся на груди бутылка дагестанского коньяка.
На домофоне он набрал бешеное, трёхзначное сочетание цифр. Невозможно было помыслить, что в одном здании находится такое количество квартир. Если набранный на домофоне номер представить суммой в долларах, на неё месяц можно жить безбедно.
Ник открыл сразу, не спрашивая. Астролягов потянул ручку и шагнул в парадное. Тугой досылатель наподдал дверью под зад. Тут же была следующая дверь к лифтам. В сооружениях из зелёного стекла, металла и коричневых облицовочных панелей действовали непривычные законы физики. Сквозняк мог создать в шахте воздушную пробку, в которой застревал лифт, если он находился на верхнем этаже и вёз что-нибудь лёгкое, например, девушку. В этом доме было сразу три лифта. На светлой, тёплой и сухой площадке слышался леденящий душу вой, будто ведьма залетела под крышу и там застряла. Кабина с зеркалами долго и бесшумно в энергосберегающем режиме тащила на двадцать второй этаж ― к ведьме и стрёмному автору. В пути Астролягов успел расстегнуть куртку, отряхнуть снег и привести себя в порядок. С потолка на него уставился чёрный глаз неодушевлённого соглядатая, приставленного к гражданам для их удобства и безопасности. С заботой о них, гномиков загоняли в прозрачные стойла и не давали расслабиться.
Нежно звякнул сигнал. Лифт раскрылся и выпустил жертву. Алексей оказался на площадке с одинаковыми дверьми по бокам. Инстинктивно потянулся к правой, отворил, увидел мусоропровод и приклеенный скотчем к трубе лист формата А4 с напечатанными на принтере приказами: «Не сорить! Не курить!» Возле трубы было девственно чисто. Там регулярно убирали и никогда не пачкали. Заглянув за трубу, Астролягов обнаружил крышку мусороприёмника наглухо приваренной грубым толстым швом. Ради чистоты в доме электродов не пожалели.
За мусоропроводом была дверь к техническому балкону, ведущему на пожарную лестницу. За стеклом гуляли ветер и снег, не скрывающий дальние дали с кольцевой автодорогой и жизнью за ней.
Астролягов ринулся от такой жизни прочь и за левой дверью нашёл коридор с квартирами. Дверь, возле которой стоял велосипед, приоткрылась, высунулась знакомая голова.
— Ты где бродишь?
Время отнеслось благосклонно к Нику Далёву. За минувшие годы он всего лишь раздобрел и выцвел, а не истаскался, в чём подозревал уличного журналиста Астролягов. Он был повыше Алексея на голову и пошире в плечах. Сине-зелёная фланелевая рубашка в клетку, оливковые военные штаны — от походного костюма его отличали только тапочки на босу ногу.
— Дуй сюда, заходи, раздевайся, сто лет тебя не видел! — радушно басил Ник Далёв.
Астролягов сунул ему бутылку как входной билет и шагнул в тесную прихожую.
Первое, что он увидел, был открытый балкон. Там крутились снежинки и запархивали в комнату. Алексей вспомнил, что Ник Далёв никогда не мёрз и много хвастался, как родители его закаливали в детстве. Он любил походы и не сетовал, когда журналистский долг заставлял торчать часами на морозе. Возле двери стоял видавший виды семидесятилитровый рюкзак и три пары обуви «Саломон» — от городских кроссовок до горных ботинок.
— Еле отыскал тебя в Девяткино, — признался Алексей, разуваясь. — Ты же в центре жил?
— Пока родители были, — Ник запер дверь и ретировался из прихожей, чтобы не стеснять гостя. — Теперь я обе квартиры сдаю, а сам снимаю что-нибудь попроще. Мне много не надо, и я люблю новизну. Новая квартира — сразу столько новых ощущений! Поживёшь полгода здесь, полгода там или немного на родительской квартире, а потом опять переедешь.
— Я бы так не смог.
— Зато не скучно. Узнаёшь о людях много разного.
Говоря так, Ник достал из кухонного пенала пару мелких рюмок, выдвинул журнальный столик, поставил к нему грубо оструганные табуретки из светлой сосны, и на том окончил приготовление к импровизированному застолью. В целом, жильё Далёва отличалось эклектическим убранством. Практически всё было из ИКЕИ, да такое, что не жалко оставить при переезде. Исключение составлял могучий письменный стол, большое старинное кресло, прозрачный системный блок с разноцветными лампочками и 27-дюймовый монитор. Жизненные приоритеты выявлялись самым наглядным образом: в этом кресле Ник жил, а кроватью пользовался мало и сугубо по необходимости.
На столе возле раковины теснились мультиварка и чайник, на холодильнике — микроволновка, а плиты в студии не имелось. Астролягов подумал, что, сдавая две квартиры, Ник может не затруднять себя домашней стряпнёй.
Он и не затруднялся. В качестве закуски нашёлся пакет солёных крекеров. Ник оседлал табуретку, деловито скрутил дагестанской бутылке башку и аккуратно разлил уверенной дланью, привыкшей к ручному тормозу велосипеда.
— За встречу, а то редко стали видеться! — сказал он.
— Фриланс разлучает, — бренди оказался жгучим, как раскалённый кинжал, но Астролягов усадил до дна.
Далёв не налегал, однако тут же наполнил до краёв.
— Не хватает организующего начала в виде офиса, — продолжил Алексей. — Когда все сходятся в одной конторе, есть повод социализироваться. Ты в «Напалме» бывал? — как бы невзначай спросил он.
— Много раз ходил мимо, но в само здание не поднимался, — уклончиво ответил Ник Далёв, лица его слегка баранье выраженье сменилось хитрецой, но она мелькнула и пропала, журналист умел хорошо притворяться.
— Чем хорош центр, чувствуешь себя в городе, — Астролягов постарался увести разговор прочь от издательства, чтобы Далёв сам вернулся и проявил свои мутные намерения. Он заговорил о новостройках, гетто и отпечатке, который обстановка накладывает на потенциальных гениев, так что они теряют способность творить шедевры, а пишут, что диктует им улица.
— Ты какой-то мнительный стал, — отмахнулся Ник. — Когда ночью идёшь через проходной двор и внезапно слышишь слова Тёмного Наречия, что-нибудь вроде «Аш назг тракатулук аг бурзум иши кримпатул», это не призрак вождя орков сгустился у тебя за спиной, а дворник едет на велосипеде и болтает по телефону.
Астролягов закатил глаза, как бы говоря всем своим видом: «О, Господи, вразуми этого несчастного!» и отхлебнул из рюмки.
— Тебе как будто нравится это вот всё, — он обвёл рукой бедно обставленную студию и снег, влетающий в открытое окно. — Вся эта неустроенность, когда жизнь висит на волоске.
— Какая неустроенность? — не по-хорошему заулыбался Далёв. — Мы сидим в сухой, светлой комнате, в новом доме. Ты же не в тайге у костра, где из жилья полиэтиленовая плёнка и тренога для котелка, а из провианта — шоколадный батончик и литр минеральной воды. У тебя даже ноги не мокрые.