Юрий Гаврюченков – Могильщики талантов (страница 20)
Ещё не зная о Сахарове, он как в воду глядел, и теперь снова вспомнил о законе парных случаев.
Владимир Ефимович Сахаров жил на улице Рубинштейна в квартире, похожей на выкупленную, но не отремонтированную коммуналку. Как будто хозяин изо всех сил старался показать, что не хочет ничего менять из привычки к старому быту, а не потому что нет денег. Даже у гнезда коммунальных звонков проводки были оторваны и демонстративно отогнуты, кроме одного, в который полагалось звонить. Рядом, замазанная краской, выступала розетка дореволюционного электрического звонка, с валиками по ободку, имитирующими цветочные лепестки.
«Интеллигенция», — подумал Астролягов, надавливая на кнопку годов 1960-х, а, может, и более раннюю. В любом случае, антиквариат.
Пришлось подождать. Наконец, послышался стук костылей. Он приближался. Стих. Клацнул замок. Открылась внутренняя дверь. Лязгнул засов наружной, её толкнули. Хозяин не спрашивал, кто там, и не утруждал себя подглядыванием в глазок. Такое великодушное равнодушие к жизни выглядело как подлинное радушие. Алексей открыл дверь и увидел стоящего в прихожей грузного старика в клетчатой рубашке и трениках. Толстую гипсовую ногу он отставил на пятку.
— Проходите, закрывайте, — распорядился старик.
Алексей оказался на кухне, что было не удивительно, ведь шёл по чёрной лестнице. Возле двери была обустроена гардеробная с вешалкой и полочками для обуви.
— Берите тапочки.
— Какие можно?
— Какие понравятся.
Сахаров поплёлся по коридору, кидая гипсовую ногу вперёд и за ней костыли, качаясь как маятник. Передвижение давалось ему с заметным трудом. «Кто ему продукты носит? — подумал Алексей. — У него должна быть большая семья». Они шли и шли, коридор тянулся и тянулся. Все двери были открыты, и ни у одной не лежал коврик. Квартира являлась единоличной частной собственностью. Астролягов бывал в таких. Некогда с проходными комнатами, превращённая после уплотнения в «гребёнку», где был общим только коридор. Сейчас заколоченные дверные проёмы внутри комнат освободили от досок и обоев, но коридор остался. Это было единственной уступкой, нарушавшей коммунальный уклад.
Сахаров провёл его в залу, бывшую столовую. Посередине стоял большой овальный стол, заметно древний, но чёрный лак на нём был свежим, без кракелюр и сколов. Антиквариат реставрировали. На столе лежали книги. Советские и дореволюционные. Книги были в шкафах с прозрачными дверцами, довоенных, и на полках над шкафами, брежневского периода. Вокруг стола приютились три мягких стула из чехословацкого гарнитура, какой был у родителей Алексея, и массивное полукресло с красной бархатной обивкой, как будто украденное из театра. В углу стояла этажерка с рядком фарфоровых слоников, фаянсовыми птицами разных пород и пепельницами.
Сахаров доживал век в эклектическом комфорте, на какой согласился бы не всякий хипстер из колайфинга.
Стены возле этажерки были до самого потолка завешаны фотографиями в рамках. Астролягов машинально бросил взгляд, увидел знакомое лицо, подошёл поближе, всмотрелся.
— Это Довлатов?
За его спиной скрипнул кресло. Владимир Ефимович устраивался поудобнее, негромко стуча костылями о край стола.
— А это Наум Коржавин?
— Мы встречались в Москве в семьдесят третьем, перед тем, как он уехал, — со спокойным осознанием собственного величия ответил Сахаров и пояснил, догадываясь, какую следующую фотографию увидит гость: — Рядом мы с Бродским в семьдесят втором. Тоже накануне эмиграции.
— А это Марамзин…
— Узнали?
— Я и Кушнера узнал. Встречал его однажды. Он почти не стареет.
— А те два снимка повыше, узнаёте? — с живостью заядлого охотника заинтересовался Владимир Ефимович.
— Признаться, не силён, — Алексей уже научился распознавать молодого Сахарова, но всех литературных деятелей Ленинграда в лицо не знал.
— Это я с Сергеем Вольфом и Евгением Рейном.
Над памятными снимками висели вдоль верхнего края обоев большие портретные фотографии в рамках. Астролягов отступил, чтобы рассмотреть получше. Там были женские лица. Молодые и симпатичные. Даже некрасивые были уловлены мастером в удачный момент и не вызывали отвращения. Алексей не узнал ни одной.
— Кто они?
— Окололитературные дамы. Жёны писателей. Просто девушки из компании. Вы наверняка о них слышали. А вот там, над дверью, Ольга Фёдоровна…
— …Берггольц.
— Такого снимка больше ни у кого нет. Семьдесят четвёртый год.
Астролягов обернулся и увидел, что Сахаров улыбается.
— Я в юности увлекался фотографией. Отец привёз с войны «Лейку», сам снимал и меня заразил. У меня огромный архив. Я храню память обо всех известных ленинградских литераторах, кого сумел встретить, а их было немало. Ох, видит Бог, немало. Да вы кладите рукопись на стол. Спасибо, что зашли. Присаживайтесь. С вашей помощью, будем чай пить.
— Я коньяку принёс, — застенчиво сказал Алексей.
Чай тоже пригодился. Старик скучал и был рад поболтать с новым человеком из своей среды. Он жил один, упрямо придерживаясь принципа «где родился, там и пригодился». Сын давно обосновался в Штатах, старшая дочь в Швейцарии, младшая — в Италии, а супруга поджидала на Северном кладбище, но Владимир Ефимович к ней не спешил. Он благоденствовал в привычной среде и скрашивал досуг любимым делом. Рукописи на правку ему таскали со всего города, но Сахаров мог позволить себе брать только тех авторов, которые больше нравились. Он ни в чём не нуждался. Он ничем не был занят. Прибиралась в квартире и готовила нанятая детьми домработница.
Пообщаться с человеком, в молодости нашедшим своё призвание и считающим редактуру смыслом жизни, было до чёртиков интересно.
— Я ещё Бродского правил! — заливал Сахаров, а Алексей наслаждался его откровениями.
— Любому писателю нужен редактор, даже самому грамотному.
— А как же Довлатов считал, что хорошему писателю редактор не нужен, а плохого писателя тем более не спасёт? — узнать мнение по спорному вопросу от человека, знакомого с автором утверждения лично, доводилось нечасто.
— Серёжа часто говорил глупости, — просветил Владимир Ефимович. — Такой уж был человек, хотя и безобидный. Сам-то он немало редактором поработал.
— А вы что думаете?
— Редактор необходим всем пишущим. Ошибки встречаются у каждого — человек несовершенен и ему свойственно ошибаться. Даже самый грамотный автор, вычищая текст в сотый раз, может пропустить запятую или повторение, потому что у него элементарно глаз «замылился». Увидеть его ошибку способен только посторонний. А есть типичные индивидуальные ошибки, связанные с привычкой. Ошибка автоматического набора, например, «совесткий» вместо «советский» или «кончено» вместо «конечно». У любого автора они есть. Это не страшно и не позорно. Реже, но всё равно часто, исправлению подвергают неумение выражать мысли, являющееся особенностью автора.
— Зачем их тогда печатать? — воскликнул Алексей.
— Книги-то надо выпускать, — старый редактор был благодушно настроен к авторам и литературному процессу. — Хороших писателей раз-два и обчёлся, а людям нравится читать, вот и дайте им множество книг во всём желаемом разнообразии. Нельзя быть идеалистом в издательском деле. Максимализм эстетствующих убивает почище газовых камер. Люди грешны. Мы их исправляем. Рефлексировать по поводу правки нечего. Мы были и будем. Даже Ветхий Завет подвергался правкам. Мы с вами, Алексей, жрецы-редакторы, и служим живому слову. А что действительно надо делать, так это на Новый год каждому писателю коробку с запятыми дарить.
За бутылкой шустовского коньяка последовала фляжка «Хеннеси», за которой Астролягов сгонял в соседнюю комнату. На полках могучего купеческого буфета он увидел ряды разнообразных бутылок, главным образом, непочатых. Владимир Ефимович в одиночку не пил, но готов был оторваться в компании. Тут они друг друга и нашли. Астролягов по журналистской привычке умел слушать и задавать вопросы, а Сахаров рассказывать. Он знал всё обо всех петербургских издательствах и о многих московских понемногу.
— …Когда Дом Писателя загорелся, ревущая толпа пошла на приступ, и тут рухнули перекрытия. Сонмы критиков и редакторов были погребены под пылающими руинами и обрели последнее пристанище прямо на Шпалерной. Все в один день, быстро и мучительно, без покаяния отправились из горнила имени Маяковского прямо в ад, не заметив перемен, ибо при жизни привыкли к литературной преисподней.
— Аминь! — Астролягов поднял рюмку.
Они чокнулись, выпили, и Сахаров спросил:
— Кстати про ад. Вы давно в «Напалме»?
— Как убили Плоткина, так меня и пригласили занять его место.
— То есть вы там раньше не работали?
— Раньше я статьи в разные издания пописывал и сидел дома как фрилансер.
Сахаров качнул головой.
— Воистину, путь редактора усеян телами праведников и деяниями злодеев и тиранов.
Астролягов не ожидал от него такое услышать и чуть не подавился.
— Вы о ком? — спросил он.
— Вы слышали о Наргиз Гасановой? — заметив, что собеседник призадумался, Владимир Ефимович охотно продолжил: — Она вела детективную серию «Ар-деко».
Астролягов и о серии такой не ведал.
— У вас в «Напалме» была серия изысканного дамского детектива «Ар-деко», — просветил сотрудника издательства о работе его фирмы Сахаров. — Её вела девушка Наргиз Гасанова из Махачкалы.